Асев-Аджиевы

В последние годы мы не раз знакомили читателей с наиболее яркими представителями нашей диаспоры в разных странах – учеными, политиками, писателями, артистами, в том числе и с французской писательницейГюльзар Ахмедовой (GioulzarAkhmedova), имеющей кумыкские, аксайские, корни. К этому же роду принадлежит всемирно известный ученый и писатель Мурад Аджи.

Первый роман «Lenomades» (2004) («Кочевница поневоле») (Баку, 2010)она посвятила своей бабушкеФриде фон Каан, внучатой племяннице немецкого поэта Генриха Гейне, похороненной в Баку на одном из кладбищ под именемСолтан-ханум Асев-Аджиева. Роман этот издан как на русском, так и на французском языках и рассказывает о трагических судьбах кумыкской дореволюционной и постреволюционной интеллигенции на примере нескольких поколений Асеев-Аджиевых. В нем тесно переплетены судьбы многих известных людей Дагестана, Азербайджана, Германии, России. Повествование заканчивается историей молоденькой Солтан-ханум, правнучки Фриды фон Каан, ставшей балериной Большого театра, которая затем выступала на лучших балетных сценах мира в составе балета Монте-Карло.

Нашим читателям будет интересно все это узнать, тем более что у нас не так много (если не сказать, что почти отсутствует) литературы, которая освещала бы трагические страницы послереволюционной истории кумыков. Я лично это настоятельно рекомендую.

ВСТУПЛЕНИЕ

Перед главным входом в церковь Святой Марии, что в центре старого Сан-Себастьяна, собралась толпа любопытных. В церкви – церемония венчания.

Я, как мама невесты, оказалась в первом ряду и, несмотря на улыбки родственников и знакомых, чувствую себя совершенно одинокой среди этих холодных и несколько мрачных стен. Ждём начала церемонии. У меня внутри все трясется от страха. Боюсь, не выдержу напряжения.

Органная музыка оповестила о начале церемонии. Все встали. Взоры направлены в сторону входа. В огромном проёме входа в полутемный зал, освещенном с улицы ярким солнцем, появилась невеста, идущая рядом с отцом.

– Как она прекрасна! – заговорила во мне мать. – Она похожа на американскую актрису Одри Хёпберн, символ красоты и чистоты, пример подражения для всех девушек семидесятых годов.

Так уж случилось, что я не принимала участия в подготовке церемонии, во-первых, так этого хотели молодожёны, а, во-вторых, мне, родившейся в Баку, в мусульманской среде, и хотя и не практиковавшей активно ислам, но все равно считавшей себя мусульманкой, были практически не знакомы обряды католического венчания.

В нашей семье это была первая свадьба с соблюдением всех этапов, когда вначале жених попросил руки нашей младшей дочери и подарил ей бриллиантовое кольцо, потом произошло знакомство родителей и бракосочетание в мэрии Монако, а затем венчание в католической церкви в Сан-Себастьяне, как того требовало вероисповедание жениха...

Все то, что у нас было раньше, т.е. у меня и у моей старшей дочери, можно назвать «до свадьбы не дотянули». В обоих случаях после бурных знакомств родичей, угощения сладким и горячим шоколадом, обильных застолий во время помолвок с вручением колец и бриллиантов, произошло тихое бракосочетание в ЗАГСе под изъезженный марш Мендельсона, в присутствии, как свидетеля, БЛИЖАЙШЕЙ ПОДРУГИ НЕВЕСТЫ, бутылки водки и наскоро сваренных сосисок. И никаких вам белых или хотя бы кремовых платьев, слишком много материи на довольно уже большой живот…

И никаких вам свадебных торжеств. Традиции и религия такого безобразия не допускают. Ну и опять же, экономия для семьи жениха.

Вот поэтому церемония бракосочетания младшей дочери в церкви с дальнейшим продолжением в шикарном ресторане была в моих глазах важным этапом в жизни нашей семьи.

А церемония продолжалась, благо два священника, один родственник со стороны матери жениха из Бельгии, а другой со стороны отца жениха из Испании, соревновались в словесном поединке и знании канонов и обрядов.

Мало что понимая в словесном потоке священников, я как-то незаметно для себя уплыла в грёзы воспоминаний, о которых мне рассказывал мой отец.

МОЯ БАБУШКА

Посольство Турции в Брюсселе. Перед послом стоят молодожены.

Невеста, высокая, стройная девушка, на первый взгляд лет двадцати, и производящая впечатление хрупкой, что совершенно не совпадало с пронзительным и умным взглядом её серых глаз.

Жених, крупный мужчина лет сорока пяти, довольно внушительной внешности с начинающей седеть бородой и в военной форме, мог сойти за отца невесты. Но это был жених, и был он сильно взволнован. За несколько дней до Брюсселя молодожёны были в Париже, где в русском посольстве секретарь посольства наотрез отказался регистрировать брак молодой немки из прекрасной семьи с кавказским туземцем, хотя туземец и говорил на достаточно хорошем французском, и по документам было видно, что получил он образование в Санкт-Петербурге. Но в документах было ещё отмечено, что жених уже был женат, и у него растёт девятилетняя дочь Фатима.

Делать было нечего, и молодожёны поехали в Брюссель, где было турецкое консульство. По дороге в поезде молодые много говорили о прошлом и думали о будущем. Абдул-Вагап, так звали жениха, был человеком нравов и не позволял себе ничего более, чем целовать руки своей возлюбленной. Как же получилось, что эти два человека, практически с разных планет, оказались рядом и были готовы идти в будущее вместе. А встреча их произошла совершенно ординарно. Будучи в Кёльне в составе российской делегации в Германии, князь, а жених действительно был кавказским князем и российским дворянином, зашёл пообедать в типично немецкий ресторан. Навстречу князю выбежала высокая девушка и, ответив на французское приветствие князя, пригласила его за отдельный столик. Когда девушка принесла князю меню, то с ним произошла метаморфоза. Он напрочь забыл все французские слова и не мог оторвать глаз от девушки. Она это заметила, и ей это было приятно.

Наконец, преодолев первые минуты растерянности, князь попросил у девушки, а она оказалась дочерью хозяина ресторана и помогала родителям в свободное время, помочь выбрать на обед что-нибудь типичное и наиболее вкусное. Фрида, так звали девушку, приняла заказ и ушла на кухню, а обслуживать князя продолжал настоящий официант, и князь почувствовал себя ужасно одиноким.

Уже в середине обеда в зал вышел шеф-повар в белом высоком колпаке и перевязанном в поясе белом фартуке. Это был хозяин ресторана и отец Фриды.

Обойдя все столы, он подошел к князю и на ломаном французском спросил его мнение о кухне. Ответ князя обескуражил хозяина.

– Дорогой мусьё, кухня у вас просто замечательная, но я влюбился в вашу дочь и прошу вас разрешить ей показать мне город.

– А вы у неё самой спросите, у нас принято так, – ответил хозяин и отошел.

Сквозь ширму князь увидел Фриду и по её жестам понял, что она согласна погулять с ним по Кёльну.

День был на редкость солнечный и радостный. Как будто сама природа радовалась встрече этих двоих. Во французском языке есть фраза, которая выражает любовь с первого взгляда «Coup foudre». Так вот это и произошло с нашими героями.

Фрида показывала князю архитектурные достопримечательности Кёльна и рассказывала о его истории. Она любила свой город и знала его историю. Князь слушал и все больше удивлялся лаконичности её суждений.

Нагулявшись по городу, князь пригласил Фриду в одно из многочисленных кафе старого города. Заказав по чашке горячего шоколада, князь поведал Фриде свою историю.

А было ему чуть больше сорока лет, и прожил он довольно бурную военную жизнь. Родился князь на Кавказе в ауле Аксай, считавшемся в те годы культурным центром Кумыкии. Семья князя была достаточно богатой и знатной. Мужчины рода испокон века служили в армии, достигали больших чинов и удостаивались царской властью дворянских званий. Как и было принято в семье, князь Абдул-Вагап Асев-Аджиев был отдан учиться уже в десять лет в кадетскую школу в Санкт-Петербурге, где родители князя жили в зимнее время, а летом семья возвращалась к Каспию, на берегу которого им принадлежали рыбные промыслы.

Получив прекрасное образование, князь поступил на военную службу в личную гвардию Его Императорского Величества Александра II, куда брали детей только знатных дворянских фамилий. После убийства царя Александра II князь продолжал служить в гвардии кавалеристов императора Александра III, и уже после смерти его в 1894 году князь подал в отставку из военной службы и ещё некоторое время продолжал служить по департаменту иностранных дел.

Абдул-Вагап не был женат, но однажды, когда ему исполнилось тридцать три года, друзья-офицеры пришли поздравить его большой компанией. Среди пришедших была миловидная татарочка-мусульманка, которую друзья специально привели познакомить с князем.

После долгих бесед князь понял, что имеет дело с чистым существом, злая судьба которой не смогла испортить её натуры. Князь искренне пожалел её и решил помочь. Он поселил эту женщину у себя. Прошло время и родилась девочка. Это было крошечное существо, глядя на которое, князь расплакался и решил дать ребенку своё имя, а мать ребенка назвал своей женой, благо она тоже была мусульманкой и достаточно было бумаги от муфтия. Прожили они почти год, но разница их общественного статуса разрушала представление князя о семье. Как-то, путешествуя по Европе на поезде, князь увидел в окне вагона встречного поезда, стоящего у платформы, идиллическую картину семьи с тремя детьми, которые над чем-то весело смеялись. С тех пор эта картинка и стала его идеалом счастливой и гармоничной семьи. То, что он создал с этой женщиной, было далеко от его идеала. Князь страдал. Но вместе с ним страдала и его жена. Она понимала, что он живет с ней из жалости. В конце концов она приняла решение и попросила князя отправить их в Баку, где у нее жили родственники и где она сможет безбедно жить со своей дочерью, а также, что он может считать себя свободным от брака с ней. Князь так и поступил, поручив своей родне помогать им во всем.

Долго говорил князь, а Фрида, слушая и вглядываясь в глаза князя, видела в них истинное страдание. Она верила ему. И уже к концу вечера князь спросил у Фриды, готова ли она разделить с ним весь остаток жизни и создать семью, подобную его мечте. Фрида немного смутилась и попросила подождать с ответом до завтра. Князь проводил Фриду до дома и всю оставшуюся ночь бродил в ожидании утра по улицам Кельна. Наутро он бежал к дому Фриды и удивился, что его у дома ждала вся ее семья.

Первым заговорил отец Фриды.

– Вы сказали, что любите нашу дочь и что готовы сделать все, чтобы создать с ней счастливую семью. Мы согласны отдать за вас нашу дочь при одном условии – что вы останетесь жить в Кельне.

– Да, да! – воскликнул князь. – Где угодно, но только с ней.

Князь почувствовал прикосновение теплой руки Фриды и услышал её голос:

– Я тоже, – и она положила голову на его плечо.

Судьба

- Что же делать? — вслух рассуждал посол. – Я вижу один только выход. Ваша невеста должна принять ислам, и тогда муфтий сможет вас поженить как мусульман, а я буду иметь право зарегистрировать ваш брак.

Не видя другого выхода, Фрида дала согласие принять ислам, и муфтий посольства совершил обряд бракосочетания, а секретарь посольства выдал сертификат, удостоверяющий, что они теперь муж и жена и что Фриду теперь зовут Солтан-ханум Асев-Аджиева.

Вышли молодожёны из посольства несколько обескураженные, но счастливые. Вся жизнь была перед ними, и они, не откладывая, приступили к осуществлению своих планов. Уже в начале нового XX века у семьи князя с Солтан-ханум было трое детей. Две девочки и мальчик. Детей назвали, отдавая дань двум традициям.

Старшую звали Ниса, т.е. Нина, мальчика звали Абдурахман, т.е. Александр, а младшую дочь Аминой, т.е. Эммой. Семья была счастлива, и дети получали немецкое воспитание, не забывая учить русский язык1.

Так, наверное, они и прожили бы до глубокой старости, но жизнь часто преподносит свои сюрпризы, и не всегда приятные. Уже в 1912 году Россия вышла из Антанты, и Европа стала готовиться к войне.

Российским гражданам стали предлагать покинуть Германию, и семье князя пришлось готовиться к отъезду в Санкт-Петербург, они думали, что это ненадолго и скоро вернутся в Кёльн. Но, увы...

Грянула война, и семья князя перебралась подальше от боевых действий на Кавказ. Поселились они с детьми в Аксае. Встретили их здесь радушно. И даже первая жена князя, которая гостила в это время у его родственников, была очень добра и много помогала Фриде, которая, не зная ни слова ни по-кумыкски, ни по-русски, пыталась хоть как-то приспособиться к местным условиям. Она даже платье заказала себе традиционное и старалась носить его, как горянка. У нее это получалось хорошо. Но это была только внешняя сторона. Князь понимал, что держать семью в Аксае абсурдно, но в это время в столице произошла пролетарская революция, и ехать стало практически некуда, кроме как пробиваться к белой армии и уплыть на пароходе на Запад. Князь использовал все свои связи и с семьей оказался в Одессе, занятой румынскими войсками. В самый последний момент министр юстиции Румынии, живший у них в доме, обманул князя и, забрав драгоценности, не пустил семью на отплывающий пароход.

В итоге семья Абдул-Вагапа Асев-Аджиева с тремя детьми оказалась отрезанной от настоящей их Родины и осталась беззащитной перед надвигающейся на всю территорию бывшей царской России страшной угрозы.

ЗНАКОМСТВО С РОССИЕЙ

Первое знакомство Фриды с Россией произошло в 1906 году, когда они всей семьей прибыли в Одессу. Было замечательное время года, когда весь город утопал в зелени садов и парков, а белый цвет акаций напоминал Фриде её родную Германию зимой. А какой стоял аромат от акаций, благо, ни у кого в семье не было ни астмы, ни аллергии. И если к этому добавить красоту набережных и голубизну Черного моря в тихую погоду, то получится весьма завораживающая картина.

Одесса в начале двадцатого века считалась главными морскими воротами России. Сюда прибывали пассажирские и торговые суда со всего света. Город сильно застроился и роскошными виллами, и дворцами, мог поспорить с крупными городами Европы. А какая была опера в Одессе! Здание оперы было построено впервые в 1809 году по проекту французского архитектора де Томон, но в 1873 году здание полностью сгорело и только в 1887 году было заново отстроено в стиле венского барокко по проекту венских архитекторов Фельнера и Гельмера. По исполнению фасада здание могло соперничать с таким шедевром оперной архитектуры, как опера Гарнье в Париже. Но все-таки главным достоинством Одесской оперы была акустика зала, для чего были использованы новейшие в те годы материалы и средства.

Когда Фрида впервые попала на оперный спектакль, то по количеству бархата, бриллиантов, роскошных женщин и блистательных кавалеров она себя почувствовала, как в Венской опере. Тем более, что чета князя Асев-Аджиева была приглашена в ложу одного из крупнейших политиков России графа Витте, будущего премьер-министра русского правительства царя Николая II.

Помимо графа Витте, чета князя часто бывала приглашена во дворец бывшего персидского монарха Мухамеда Али-хана Гаджара и его супруги Малеке Джахан. Чета бывшего монарха поселилась в Одессе недавно, и их владение многими языками довольно быстро сблизило с четой князя. Больше всех была счастлива Фрида. А князь, хоть и лет на пятнадцать старше экс-монарха, был всегда принят как желанный гость, а на все торжества семьи надевал черкеску, а Фрида-Солтан-ханум – кумыкское платье.

В Одессе были счастливы и дети князя. Ими занималась молодая немецкая гувернантка, которая практиковала детей в немецком языке, а в свободное время ездила с ними в город к модным в Одессе французским шоколадникам.

После Одессы чета князя по приглашению одного из грузинских друзей, бывшего генерала кавалерии, поехала в Тифлис.

Тифлис удивил Фриду своими террасами, спускавшимися со склонов горы Давида к берегам бурной Куры. Широкие улицы, окаймленные вековыми платанами. Ухоженные дома в три-четыре этажа и особенно подвалы, из которых доносилась музыка, хрипловатая гортанная речь грузин и запахи острой пищи.

Приятно удивило также Фриду общество, которому она и князь были представлены на балу у наместника царя. Многие годы власти отправляли на Кавказ провинившихся дворян, среди которых были поэты, писатели, художники и композиторы, а так как Тифлис был как бы столицей Закавказья, то эта высокообразованная и культурная масса оседала с годами в этом городе. Повсюду слышалась французская и немецкая речь, давались роскошные балы, устраивались вернисажи и оперные спектакли.

Чета князя была довольна поездкой, но, к сожалению, это окажется последним приятным воспоминанием Фриды о России. Вскоре хаос и бесправие покроют страну, и многие из тех, кого полюбила она, уйдут в небытие.

ОТВЕРЖЕННЫЕ

Оставшись в революционной Одессе практически без средств к существованию и возможности вернуться в Кельн, семья князя оказалась перед неразрешимой дилеммой. В это время князь встретил своего друга, который предложил переехать вместе с его семьей в Тифлис, где меньшевики объявили о создании независимой грузинской республики. С большими трудностями добрались две семьи до Тифлиса, где князь снял жилье.

Квартиру нашли с помощью друзей напротив старого моста в хорошем районе. Напротив моста расположились семь караван-сараев, в магазинах которых можно было купить все что угодно: от съестного до модной одежды и бижутерии.

Фрида, посмеиваясь, говорила, что это ей напоминает колоннады Лувра в Париже на улице Риволи.

Материальное состояние семьи становилось все более тяжелым, а состояние здоровья князя, который сильно переживал драму развала великой империи, внушало все больше и больше беспокойства.

Вот тут и произошла реальная трансформация Фриды фон Каан в Солтан-ханум Асев-Аджиеву. Она решила взять в свои руки дальнейшую судьбу семьи. Дети уже подросли. Старшей Нине уже было двадцать, Абдурахману – восемнадцать, а младшей Эмме исполнилось пятнадцать. И всю семью надо было кормить, одевать, учить, выдавать замуж и т.п., а сильно постаревший князь, остававшийся моральным стержнем семьи, целыми днями только читал и разговаривал с книгами как со старыми друзьями, и как ритуал, ежедневно надев свою черкеску, полковничью папаху, мягкие сапоги и, взяв небольшую трость, несмотря на погоду, бродил по улицам Тифлиса. Его величавая фигура, окладистая борода и суровый взгляд не оставляли сомнения у прохожих, и ему везде уступали дорогу, а многие кланялись.

Итак, Солтан-ханум стала главным мотором семьи. А у нее был ко всему ещё огромный талант кулинара. Часто в молодости помогавшая родителям в ресторане, она уже тогда проявила свой талант, подсказывая повару различные мелкие новинки, которые значительно облагораживали блюда.

Несмотря на плохое знание русского и грузинского языков, Солтан-ханум умудрилась стать уважаемой покупательницей центрального рынка, который, к ее удовольствию, был заполнен разноцветием овощей и фруктов практически круглый год. Она умела на небольшой бюджет вкусно покормить семью и даже принимать гостей, ей доставляло особенное удовольствие потчевать их и выслушивать похвалы, вполне заслуженные.

Однажды на рынке Солтан-ханум, выбирая зелень, никак не могла объяснить продавцу, чего она желает купить, и вдруг услышала чистую французскую речь. Перед ней стояла миловидная, несколько полноватая грузинка и спрашивала ее, что она хочет.

Дама представилась Валентиной и тут же помогла Солтан-ханум выбрать нужную ей зелень.

Валентина оказалась грузинкой, получившей вокальное образование в Санкт-Петербурге и некоторое время солировавшей в тифлисской опере. Муж ее был бывшим директором гимназии, подрабатывающим уроками французского. Женщины быстро подружились, и оказалось, что семья Валентины владеет роскошным домом, в котором они с мужем устроили солидный пансион. Валентина обладала способностями антрепренера и сразу поняла, как можно использовать таланты Солтан-ханум. У них в доме была большая гостиная и кухня, где можно было бы готовить обеды для посетителей, и она предложила Солтан-ханум на паях открыть при пансионе столовую.

Солтан-ханум была счастлива, и они тут же приступили к осуществлению проекта. И уже через короткий отрезок времени весь Тифлис говорил о новой столовой, где можно недорого, но очень вкусно поесть. Всюду говорили о вкусных котлетах под соусом а ла шампиньон, об остром рагу с жареным картофелем, о роскошных блинчиках с различной овощной начинкой и кисло-сладкой подливой, о замечательных русских равиоли, запеченных в глиняной посуде в буйволиной сметане.

Жизнь потихоньку стала налаживаться. Абдурахман поступил на факультет журналистики бакинского университета, а Нина, прекрасно владевшая немецким языком, поступила на работу в немецкое консульство в Тифлисе. А Эмма в свои пятнадцать лет начала покорять сердца тифлисских кавалеров своей ранней красотой, грацией и утонченностью манер, которые она получила от родителей. Она даже из кокетства стала носить стилизованную паранджу, частично закрывая лицо, что в ближайшем будущем сыграет важную роль в ее жизни.

И только состояние здоровья князя было главным фактором беспокойства Солтан-ханум. Она понимала, что князь медленно угасает, потеряв часть своего существа, великую империю, в которую верил, любил и которой честно служил.

И вот в 1923 году князя не стало после сильного сердечного приступа. Горе Солтан-ханум было неутешным. Она, потерявшая родину, родителей, любимый город, осталась одна в неполных пятьдесят лет. Не стало ее любимого и нежного друга, который за всю их совместную жизнь даже не повысил голоса. Не стало ее отдушины в этом непонятном ей безжалостном мире власти недоносков. Они с князем каждую ночь тихо, по-немецки, обсуждали демарши новой власти, вместе возмущались и вместе вспоминали светлое прошлое. Уже много лет спустя в Тифлисе и Баку говорили, что этой женщине надо поставить памятник верности ушедшему другу. Она никогда больше не связала жизнь с другим мужчиной, хотя очень многие просили ее об этом.

Умер князь Абдул-Вагап Асев-Аджиев, блистательный полковник царской гвардии, верный друг своей жене, мягкий и добрый отец, умер гордый человек. И осталась от него записная книжка с адресами его друзей, которая в будущем принесла много пользы его единственному сыну.

МОЯ СЕМЬЯ

История моей семьи каким-то образом открывалась для меня на разных этапах моей жизни и состояла из кусков, а не была, как обычно, единой, целой и сопровождающей человека от рождения и до смерти.

Я не видела живыми ни деда-князя, ни Солтанханум, они умерли раньше, чем я родилась, и вообще я практически ничего не знала о существовании сестер моего отца, что-то о прошлом семьи и ее происхождении.

Родилась я за шесть лет до смерти Сталина, и, видимо, родители боялись говорить при мне о проблемах семьи, связанных с режимом. Это было опасно.

Бабушкой я считала Фатиму, старшую дочь князя. Она действительно имела образ доброй и мудрой бабушки с седыми волосами и морщинистым лицом. Тетя Фатя, как я ее звала, была замужем за революционером Рамазаном Терегуловым, имела пятерых детей и восьмерых внуков, из которых двоих, детей сына, умершего в тридцать лет, воспитала сама.

А когда тетя Фатима скончалась и ее хоронили, за гробом шла огромная толпа ее бывших воспитанников детского сада, которым она долгие годы руководила, дети и внуки ее воспитанников. А родители детей, которые ходили к ней чуть не до ее смерти, говорили детям, что это умерла их бабушка. В этот день я увидела всех ее внуков, которые почему-то называли меня тетей, хотя некоторые из них были старше меня. Видимо, теплое отношение к тете Фате ко мне перешло от отца, который боготворил ее и считал второй матерью. Отец мой уехал из Тифлиса в восемнадцать лет и, живя в Баку, часто столовался у тети Фати.

Когда я пошла в школу, то отцу уже было больше пятидесяти лет, и он был высокий и тучный. А когда он приходил за мной после уроков, то дети говорили, что за мной пришел дедушка.

Был у меня и настоящий дедушка, мамин отец. Они с моей бабушкой были родом из сибирского города Томска, где у них была шоколадная фабрика, и оказались в Азербайджане в деревне, убегая с насиженных мест с фальшивыми документами от советской власти.

В Азербайджан приехали вместе с ними две девочки и мальчик, которого звали Исмаилом.

Вскоре сын вырос, и его послали учиться в Казанский университет. И чтобы не вызывать зависти, а соответственно и лишних вопросов, он, как и все, поселился в общежитии. Однажды его тело нашли утром замерзшим в кровати. Видимо, чтобы разогреть комнату в дикие холода, в комнате топили печку углем, и Исмаил задохнулся во сне. Ему был всего двадцать один год.

Известие о смерти единственного сына было страшным горем, и чтобы хоть как-то смягчить боль, дед мой ушел в религию и стал муллой в местной мечети.

Обеих дочерей отправили учиться в Баку. Старшая — Софья — пошла в медицинский и стала гинекологом, и с прошествием времени приняла роды у моей матери, своей младшей сестры, ставшей ученым-химиком, ну а потом приняла и двух моих дочерей. Вышла замуж тетя Софа за молодого инженера-железнодорожника, который был племянником мужа тети Фати и сыном расстрелянного как врага народа министра образования, и она же познакомила моих родителей.

Отец мой только вернулся с фронта после сильной контузии и узнал о смерти своей матери Солтанханум. Перед уходом добровольцем в конце 1941 года на фронт отец мой похоронил свою первую жену и получил, наконец, через третьих лиц известие, что старшая сестра Нина находится в лагерях ГУЛАГа и поражена в правах, т.е. не имеет права на переписку.

ТЕРРОР

Говорят теперь, что большевистский террор начался в 1937-м году. А те, кого расстреляли раньше, куда они попадают, кто за них несет ответственность? А Сталин пришёл к власти в 1924 году, и так получается, что до 37-го года он был паинькой и занимался только развитием индустрии, сельского хозяйства и культуры страны. И только в 1937 году его укусила муха террора. Разрешите не поверить. Ведь только в Азербайджане, начиная с правления С. М. Кирова, т.е. с 1921 года, было расстреляно несметное количество интеллигенции, как вредного элемента.

Были уничтожены и сосланы тысячи представителей бывшего среднего класса, которые примкнули к этой власти и пытались ей честно служить. На крупные управленческие посты назначались выскочки, только что получившие образование на рабфаках. А эти для получения постов писали доносы на своих товарищей, соседей, а чуть позже и на родственников. Наступило время страха, и власть его пестовала с самого прихода.

Горе пришло и в нашу семью. Первым его хлебнул мой дед, князь, который остался без царя и Бога и не сумел этого пережить. В это же время бежали из Сибири с фальшивыми документами и тремя детьми мои предки с материнской стороны. Но вот пришла беда и к следующему поколению. Тесть моей тёти Софы, Панах Касимов, муж одной из сестёр Терегуловых, был министром образования уже в бытность у власти одного из самых кровавых после Берии нацменов – Мир-Джафара Багирова, и его арестовали по доносу как злостного врага народной власти и сразу расстреляли без суда и следствия. Жене об этом не сказали. Она, бедная, пыталась что-нибудь узнать, но страх людей быть как-то замешанными в эту историю закрыл перед ней все двери. Даже родные две сестры отказались её пустить к себе из страха, что их мужьям будет плохо, ведь это были композиторы Узеир Гаджибеков и Муслим Магомаев, обласканные всячески властью. И супруга покойного министра целый год носила ему передачи, пока один знакомый, сумевший выбраться из застенка неизвестно какой ценой, не рассказал, что ее мужа давно расстреляли. И Софина свекровь тут же сошла с ума. Держала ее тетя Софа дома, не сдавала в больницу, хотя она несколько раз пыталась поджечь дом, а однажды даже пыталась задушить свою внучку, тети Софину единственную дочь.

Гюльзар АХМЕДОВА

Но через два года, в 1940 году, тети Софина свекровь скончалась. Не бывает в жизни так, что одно только зло и нет добра.

На похороны и поминки пришли родственники покойной... Среди остальных были Солтанханум и ее тридцатипятилетний сын Абдурахман. У Солтанханум была на голове корона седых волос, прямая спина и, как всегда, властный взгляд, но теперь она не расставалась с тростью. Знающие все кумушки шептались, что она немка, а дочь ее была замужем за очень высоким начальником и теперь арестована, и от нее уже давно нет известий.

Но Солтанханум было не до пересудов. Её внимание привлекла молодая высокая женщина, которая помогала хозяйке накрывать на стол. Это была младшая сестра Софы, Амина, моя мать. Солтанханум заметила, что Абдурахман все время наблюдает за Аминой, и по всему было видно, что они симпатизируют друг другу. Амина была не замужем, а Абдурахман недавно овдовел.

КНЯЖНА ТАМБИЕВА

Это была совершенно романтическая, но и в то же время достаточно трагическая история, о которой говорил весь Баку.

Однажды, проходя мимо бывшей резиденции генерал-губернатора, Абдурахман столкнулся на углу с горько плачущей молодой женщиной. Не задумываясь, он спросил у нее, почему она плачет, и не может ли он ей помочь. Женщина отрешенно посмотрела на Абдурахмана и хотела пройти дальше, но ее взгляд остановился на глазах молодого человека, полных грусти и сострадания, мимо которых нельзя было пройти, не ответив. Кстати, у Абдурахмана были глаза отца, которым однажды не смогла не поверить Фрида фон Каан. Женщина рассказала, что только прибыла в Баку из Владикавказа, где был расстрелян чекистами ее отец, князь Тамбиев. И что теперь она приехала к своей единственной тете и собирается у нее поселиться. Звали женщину Солтанат, и, кроме этой тети, у нее никого из родственников в живых не осталось. Абдурахман взялся ее проводить, а сердце его разрывалось от жалости.

Чего он и боялся, зная, какой страх был в сердцах у людей, то и произошло. Тетя не пустила племянницу даже на порог, сказав, что ничего общего не имеет с врагами народа, и так громко, чтобы соседи слышали.

Совершенно растерянная и не понимавшая происходящего, Солтанат присела на каменную тумбу у тротуара и даже не плакала. Абдурахман понял, что если он сейчас что-нибудь не придумает, эта женщина уйдет и покончит с собой, и он произнес первое, что ему пришло в голову:

- Выходите за меня замуж!

Это воистину было в стиле семьи Асев-Аджиевых.

- А не могли бы вы меня куда-нибудь на эту ночь устроить спать, а то я так устала, что ничего не соображаю, — попросила его Солтанат.

Абдурахман привел ее к Фате и попросил оставить ее до утра.

Утром, когда он вернулся к Фатиме, она его отвела в сторону и сказала, что женщина всю ночь кашляла, и она думает, что у нее туберкулез уже в серьезной форме. Абдурахман обнял сестру и сказал:

- Вот теперь я уже точно на ней женюсь.

Никто его не стал отговаривать, знали, что бессмысленно.

Солтанат оказалась женщиной высокой культуры и артистической натурой. Она была художником по коврам, замечательно играла на фортепьяно и немного пела. Но болезнь сильно изъела ее организм. В течение двух лет Абдурахман возил ее по курортам, оплачивал лечение, старался отвлечь и помогал находить ей посильную работу декоратора. Много лет спустя я нашла в доме у родителей декоративные вставки для занавесей, сотканные ее руками.

Все усилия Абдурахмана были не в силах спасти Солтанат, она умерла в конце 1939 года и была похоронена в Баку. Долго переживал Абдурахман смерть жены. Как-то сразу много навалилось на него. Исчезновение в подвалах Лубянки старшей сестры Нины, отсутствие известий от младшей сестры и предчувствие надвигающейся большой войны. Он был журналистом и знал немного больше, чем другие. В это время и случилась его первая встреча на похоронах родственницы, жены расстрелянного министра, с моей матерью. Вскоре началась война, и Абдурахман добровольцем ушел на фронт.

МОИ РОДИТЕЛИ

С фронта Абдурахман вернулся почти в конце войны без двух отмороженных пальцев на ноге, а главное, после сильной контузии. Был он жутко худой и сильно постаревший. Встретились они снова у Софы. Теперь он был один. Солтанханум умерла в 1942 году, так и не дождавшись известий от Нины и Эммы. Умирала она на руках у Фатимы, которую полюбила всем сердцем.

Перед смертью она просила принести ей Библию, но в те годы, годы безбожия и фальшивого атеизма, люди боялись сознаться, что хранят у себя божественные книги. Фатима тоже боялась просить Библию у незнакомых людей, но и отказать в последнем желании не могла. Наконец Библию нашли друзья.

Увидев желанную книгу, Солтанханум взяла ее в слабеющие руки и стала молиться. Вокруг стоявшие понимали, что она произносит сейчас самые для нее сокровенные слова и, наверное, просит у Бога не столько простить ее, сколько помочь ее детям и вновь соединить ее с человеком, ради которого она, бросив блага цивилизованного мира, прошла все муки ада уже на Земле. Будем надеяться, что Господь простил ее и дал ей свет и покой. Аминь.

Похоронили Солтанханум в Баку на интернациональном кладбище. И никто теперь не догадывается, что под скромным небольшим надгробием покоится прах внучатой племянницы великого немецкого поэта Генриха Гейне — Фриды фон Каан. Фрида была внучкой брата Генриха — барона Гюстава Гейне-Гельдерн и его жены Эмилии, которая рано умерла. А другая внучатая племянница Генриха Гейне, внучка Соломона Гейне, была принцесса Алиса де Ришелье, вышедшая в 32 года замуж за принца Монако Альберта I.

Так думал Абдурахман, когда Фатя рассказывала ему о смерти матери. Фатя еще рассказала Абдурахману, что перед смертью Солтанханум часто просила ее женить Абдурахмана, когда он вернется с войны, на Амине, женщине, которую она мечтала увидеть женой сына.

Ну вот Фатя и привела Абдурахмана вновь к Софе, у которой продолжала жить ее незамужняя сестра. Амине было уже двадцать семь лет. Это была высокая, достаточно крупная молодая женщина, которая взглядом своих огромных чёрных глаз пленила многих молодых людей из их окружения. Так случилось, что лучшие ушли на фронт защищать Родину, а тех, которые остались или были действительно больны, или симулировали болезни, вплоть до употребления в пищу мыла, чтобы вызвать симптомы больного кишечника, Амина презирала и никакого разговора не могло быть о замужестве. На ее стороне всегда был Идаят, муж Софы, который с первых дней начала войны просился на фронт, но его не брали как сына врага народа. Этим была закрыта дорога даже на героическую смерть.

Так вот, когда в доме появился Абдурахман, которого в семье считали героем, так как он ушёл на фронт добровольцем тогда, когда по законам тех лет в армию на фронт не брали детей национальных меньшинств, к которым относились и кумыки, Идаят сразу записал его в женихи номер один.

Несмотря на жуткую худобу и несуразную кепку на голове, Абдурахман, благодаря своему росту, осанке и густой шевелюре, выглядел вполне прилично, а когда он заговорил, то все поутихли и слушали его умные слова о фронте, о жизни, смерти и многом другом, что он повидал как журналист на фронтовых дорогах. Идаят потирал руки, все время намекая на близость свадьбы, не уточняя чьей. Ну что ж, Абдурахман был действительно хорошей партией для Амины. У него была солидная профессия, квартира в хорошем доме, и вообще он Амине очень понравился. Через несколько дней Абдурахмана пригласили погостить немного в маленьком городке Куба, у родителей Амины.

А через две недели все гуляли на свадьбе Амины и Абдурахмана. Всю организацию свадьбы взяли на себя Фатима и Софа. И молодые поселились в квартире Абдурахмана. А с квартирой тоже была проблема. Пока Абдурахман воевал, в его двухкомнатную квартиру поселили семью. Расчет был такой, что если хозяин погибнет на фронте, то подселенная семья займет всю квартиру, а вернется — так ему и одной комнаты хватит. Так что Абдурахман с молодой женой поселился в коммуналке. Он стал биться с властями, и это заняло три года, причем съехали соседи лишь потому, что глава семьи был из новоиспеченных начальников, и ему, разумеется, полагалось отдельное жилье. Мне было уже почти три года, когда наша квартира освободилась. Но проблемы не заканчивались только квартирой. Абдурахман не мог устроиться на работу. С профессией военного журналиста, но с отметкой в анкете о ссылке старшей сестры и проживании за границей младшей, надо было давать очень большую взятку. И Абдурахман подрабатывал правкой чужих диссертаций. Люди, занимавшие большие посты, имели обыкновение защищать научные диссертации, а их надо было писать на русском. Так вот эти кандидаты в ученые в большинстве своем были безграмотны в русском языке, а иногда еле знали свой родной. Вот Абдурахман и правил, а проще сказать, писал вместо них замечательные диссертации. Те как нацкадры защищали диссертации в Москве и получали кандидатские и докторские звания, а с ними и хорошие оклады. Некоторые из клиентов Абдурахмана даже в академики пробивались. Так вот один из таких решил, что лучше иметь Абдурахмана рядом, и устроил его в университет на хорошую должность. Амина, моя мать, тоже работала в хорошем месте. Она вела курсы неорганической химии в институте нефти и химии и подрабатывала в химической лаборатории ювелирной фабрики.

Но у отца была страсть — карты, он порой всю ночь просиживал с друзьями за покером и, возвращаясь домой под утро, пытался пробраться в квартиру на цыпочках. Мать это сильно раздражало, и она, не обладая искусством женской дипломатии, сразу бросалась в бой. Мать моя вообще была человеком прямолинейным, нежелающим идти на компромиссы. Даже когда ей в университете предложили вступить в ряды компартии, она, не задумываясь, ответила, что не может состоять в партии, в которой так много подхалимов. Скандал был невероятный, но, чтобы не выносить сор из избы, его замяли. Так и с отцом она не заигрывала и била впрямую. Отец, конечно, огрызался и начинался скандал:

- Опять продулся! — кричала мать.

- Что ты понимаешь в жизни?! — кричал отец. — Ты же из сибирских степей!..

- Это ты варвар, спустившийся с гор Кавказа. А наши степные всегда были более цивилизованы, чем вы, — парировала мать.

Довольно часто мирить их приходили Фатима и Софа, причем Софа стояла горой за Абдурахмана, а Фатима брала всегда сторону Амины. Таким образом, скандал потихоньку утихал. Но что странно, никогда не произносились призывы к разводу. Этого я никогда не слышала. По ярому убеждению матери, вышла замуж — так обратно только на кладбище.

В итоге этих скандалов супруги поделили между собой семейные расходы. Мать взялась кормить семью, а отцу достались коммунальные расходы. По натуре мать была очень аккуратным человеком, и поэтому у нас не было проблем с питанием. А вот что касается коммунальных расходов и квартплаты, то каждый месяц разыгрывались целые трагикомические сцены по всему дому и двору.

Двор у нас был большой и довольно знаменитый. У нас жили премьер-министр, заслуженный композитор и множество научных деятелей. И удивительно, что чем выше человек в ранге, тем менее аккуратен в мелких делах. К этим относился и мой отец.

Квартальное жилуправление посылало извещения жильцам о необходимости оплачивать коммунальные услуги, но не по почте, а с курьером, которую звали Кармен. Это была абсолютно неуправляемая женщина, которая никого не боялась.

Наоборот, все боялись ее длинного языка. Кармен входила во двор и с длинным перечнем должников начинала походы по этажам. Как известно, в Баку редко бывает очень холодная погода, и часто все окна во двор бывали открытыми. Услышав крики Кармен, злостные неплательщики готовились к бою с нею. Каждый выбирал свою политику. Жена премьер-министра, которая занималась домом, сама выходила на лестничную клетку и кричала, что она только вчера оплатила счета и деньги, наверное, еще не пришли. И вообще, кто позволил позорить уважаемых людей? Композитор начинал громкий спор о невероятной цене на коммунальные услуги, что его ставка заслуженного артиста не позволяет ему платить такие деньги. Вот если бы ему дали народного, то тогда другое дело. Он апеллировал к Кармен, от которой в меньшей степени зависело его звание.

Самым веселым было общение с моим отцом. Кармен стучала и звонила в нашу дверь долго, но отец делал вид, что его нет дома. Тогда Кармен спускалась вниз к дверям парадного входа и молча ждала. Отец, одевшись, потихоньку спускался во двор, чтобы покинуть дом. И в это время раздавался дикий крик Кармен:

– Такой солидный дядя в шляпе и прячется! Как не стыдно! А еще учитель! Чему ты можешь научить детей?! – кричала она на весь двор.

А отец, большой, грузный дядя в длинном китайском габардиновом пальто бежевого цвета и такого же цвета шляпе, начинал убегать от Кармен через двор под хохот соседей. Особенно громко смеялись жена министра и композитор.

А Кармен не отставала вплоть до ворот, пока Абдурахман не останавливался и не совал ей рубль, чтобы заткнулась. Получив от Абдурахмана рубль и присовокупив его в лифчике к остальным, полученным от композитора и других стыдливых должников, кстати, жена министра никогда не давала рубля, Кармен, довольная, отравлялась дальше.

А Абдурахман, садясь в собственный автомобиль «Волга», долго ворчал, что он никакой не учитель, как будто это имело какое-то значение, и сильно ругал хамскую власть.

К сожалению, часто все это происходило у меня на глазах. Я ужасно боялась Кармен, и когда она начинала бежать за отцом, то я от страха не могла удержать выбросы мочи. Видимо, это и стало причиной моего вечного страха перед властями.

ШКОЛА

Школа, в которую меня записали, находилась через улицу, но мои родители все равно не пускали меня одну переходить дорогу. Один из них всегда или водил в школу, или забирал после занятий. Когда приходил отец, то говорили, что это мой дедушка, а когда приходила мать, говорили, что она вышла замуж за отца по материальным соображениям.

В школе, за редким исключением, учились дети из верхней части города, а здесь люди жили в бараках и домишках, построенных вне всяких правил, а иногда и без разрешения. Такие кварталы называли «нахалстрой». Жили в них, в основном, рабочие, приехавшие из деревень, дети которых не жаловали городских и при случае пытались отомстить за неравность социального положения. Я пыталась подружиться с девочками из этой среды, но дружбы не получалось.

Отношение моих родителей к моему образованию было диаметрально противоположным. Мать, как настоящий последователь Ушинского и Макаренко, требовала от меня послушания и усердия. По ее мнению, я сама не могла и не имела права выбирать, чем мне заниматься. Она знала лучше и поэтому меня, не обладающую музыкальным слухом, отдали в музыкальную школу и три раза в неделю водили на уроки классического танца. Для меня был подготовлен список книг, которые надо было обязательно прочитать, причем все книги современных, прокоммунистических писателей, которые, по яркому выражению Ильфа и Петрова, признали советскую власть «несколько позже Англии и чуть раньше Греции». И я, конечно, всеми силами противилась авторитарности матери.

Наоборот, отец мой, не признававший методы и программы советской школы, был удручен моим образованием, но, со временем поняв, что некоторые вещи в жизни надо делать через «не хочу», стал помогать матери создавать из меня цельную личность, что выразилось в школьном аттестате, университетском дипломе и «корочке» кандидата наук. Только много лет спустя я поняла, что меня надо было учить профессии повара, т.к. это была моя единственная страсть.

ОТКРЫТИЯ

В АННАЛАХ СЕМЬИ

Как-то, когда мне было девять лет, я услышала, что мои родители шепчутся на немецком. Я спросила у них, что случилось, и мать мне сказала, что папа завтра улетает в Москву, повидать свою сестру Нину, которая вернулась из Магадана.

Я не знала, где находится такой город, мало того, я никогда не слышала имени моей тети. А отец мой уже больше двадцати лет, как потерял надежду увидеть сестру живой. Наутро отец улетел в Москву и вернулся через неделю. Он объявил, что скоро тетя приедет по приглашению правительства Азербайджана в Баку на празднование сорокалетия Октябрьской революции. Будет она жить в гостинице «Интурист», в которой принимали очень высоких гостей. Родители мне стали объяснять, что много лет тому назад тетя Нина была замужем за членом правительства Азербайджана, и что после его смерти в Москве она была депортирована на Север, а теперь ее реабилитировали и принимают как почетного гостя. Я ничего не поняла в депортации и реабилитации, но мне было приятно иметь такую важную тетю.

По этому случаю за нами прислали чёрную «Волгу», символ власти, в которой уже сидели два человека в черных костюмах, белых рубашках с галстуками и, главное, в до блеска начищенных ботинках военного образца.

Ожидали мы тетю Нину долго в специальном зале для депутатов. Наконец нам сказали, что самолет прибыл, мы вышли на террасу аэропорта, и я сразу увидела высокую женщину, спускавшуюся по трапу самолета. Когда она приблизилась к нам, я увидела, что она красиво одета. Ее лицо было белым и ухоженным, а седые волосы были убраны в красивую причёску. На ней был чёрный костюм и кипенно-белая кофта, рукава которой продолжались нежными кистями фарфоровой куклы.

Когда мы приехали к нам домой обедать, то тетя заняла за столом папино место. Это место никогда и никто не занимал, т.к. там на столе лежал букарбан, лекарство от папиного диабета, которое он не должен был забывать принимать перед едой. Даже когда папы не было дома, то и тогда на это место никто не садился. Тете никто ничего не сказал.

За обедом тетя то и дело поправляла меня и учила, как сидеть и как есть.

- Шура, твоя дочь не очень хорошо образована. Это твоя вина, — сказала тетя, а я не поняла, к кому она обращается. За нашим столом не было Шуры.

Потом тетя спросила меня елейным голосом, что я думаю лучше всего подарить папе. И я, недолго думая, громко ответила, что у папы все трусы рваные.

Что тут было! Тетя Нина не кричала, но всем показалось, что она сейчас лопнет. К счастью, ситуацию успокоила тетя Фатя, сказав, что это я так шучу.

Ещё в молодости высокомерный и взрывной характер тети Нины служил ей плохую службу. Она работала в Тифлисе в немецком посольстве и ждала своего принца, а молодых людей, пытавшихся за ней ухаживать, отпугивала своими вечными поучениями. Она намекала все время брату, чтобы он знакомил её со своими друзьями, на что Абдурахман отвечал, смеясь, что они ищут возлюбленных, а не воспитательниц. А тут ещё и Эмма выскочила замуж в свои пятнадцать лет за настоящего персидского принца и жила во дворце.

АГАМАЛИ-ОГЛЫ И АРЕСТ НИНЫ

И вот когда Нине было уже под тридцать и она потеряла надежду выйти из разряда старых дев, на одном из правительственных концертов она познакомилась с представительным и достаточно образованным мужчиной. Им оказался председатель ЦИКа Азербайджана Самед-ага Агамали-оглы. Он был известен как основоположник эмансипации женщины на Кавказе и введения латиницы в азербайджанскую письменность вместо арабской вязи. Нина сразу понравилась Агамали-оглы, а ей, несмотря на большую разницу в возрасте, льстило внимание такого человека.

Через несколько дней Агамали-оглы пришел к Солтанханум и попросил руки Нины. Солтанханум не очень доверяла представителям новой власти, но энтузиазм дочери и опасение, что та может остаться старой девой, вынудили ее дать свое согласие на этот брак. Она, видимо, чувствовала, что судьба сыграет с ее дочерью злую шутку.

Во время одного из правительственных визитов в Москву Нина поехала туда вместе с мужем. В Кремле был устроен большой ужин для представителей союзных республик. По изобилию разнообразной еды и алкогольных напитков правительственный стол мог поспорить даже с Елисеевским гастрономом. Гуляли допоздна. Через час после возвращения в отель «Метрополь» с Агамали-оглы случился сердечный приступ. Все усилия прибывших врачей не дали результатов. Самед-ага Агамали-оглы умер. Только спустя много лет тетя Нина рассказала отцу, что, скорее всего, Самеда-агу отравили на банкете и всё было заранее для этого предусмотрено. Даже её приезд.

Нина была в шоке, и поэтому не придала особенного значения, когда в гостиничный номер вошли директор гостиницы и ещё один мужчина довольно плотного телосложения. Они выразили соболезнования и попросили Нину одеться и пройти с ними для дачи некоторых показаний. Она быстро оделась и вышла. У входа в гостиницу их ждал чёрный автомобиль. Нина как будто что-то заподозрила, но ее успокоили улыбки на лицах сопровождавших мужчин.

Через минут десять они въехали в ворота огромного дома, поднялись на этаж и вошли в небольшую комнату, мебель в которой составлял широкий стол и табурет перед ним. Мужчина уселся напротив Нины и стал задавать вопросы о ее жизни, работе, семье и т.д. Уставшая, она отвечала вяло. Наконец вопросы закончились, и мужчина нажал на какую-то кнопку на столе. В комнату вошел солдат, и Нине сказали следовать за ним. В коридоре она спросила у него:

- Скажите, любезный, а где я нахожусь и куда мы идём?

- На Лубянке, в тюрьме. А вы чаго думали?! — ответил солдат.

Нину как ошпарило, к горлу подступил ком, дыхание перехватило и сердце застучало по-сумасшедшему. Тут они подошли к двери, и солдат практически втолкнул Нину в малюсенькую комнату с одним стулом. Дверь с грохотом закрылась. Состояние женщины было полуобморочное, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Из этого состояния ее вывела открывающаяся дверь и окрик солдата: «На выход!» Нина с большим трудом встала и последовала за ним.

Теперь ее привели в большую залу, где было несколько полуголых женщин и несколько женщин в белых халатах с каменными лицами. Нине приказали раздеваться и вещи положить на длинный стол, на котором уже валялось много одежды. Затем ее повели в другую комнату и приказали лечь на лежанку, покрытую белой, но не очень чистой простыней. Нина легла и ее подвергли грубому осмотру, как у гинеколога. Затем ее вывели и приказали одеться. Нина как во сне обратилась к одной из женщин в белом халате, производящей впечатление старшей:

– Могу ли я сообщить семье, где нахожусь?

– Никаких контактов, пока вы не покинете эти стены, — ответила женщина и криво улыбнулась.

Нине впервые стало страшно. Она, конечно, слышала о подвалах Лубянки, но никогда не задумывалась, что такое может произойти с ней. Она не чувствовала за собой никакой вины.

Наконец Нину привели в камеру и указали, где ее кровать.

В камере уже было несколько женщин. Вскоре принесли еду. Нина вспомнила, что уже давно ничего не ела, но, увидев суп в жестяной миске и кусок черного хлеба, не смогла проглотить и кусочка. Она прилегла на свою кровать, и мысли ее унеслись к семье.

Она вспомнила, что отец ее был дворянином и полковником царской армии, а мать – немкой. Вспомнила, что недавно читала в газете о том, как много врагов советской власти скрываются под маской служащих и пытаются саботировать начинания властей, и что недремлющее око этой власти – НКВД – успешно вылавливает скрытых врагов.

Нина обратила внимание, что на дверях имеется маленькое окошечко, в которое каждые десять минут заглядывает чей-то глаз. Было впечатление, что они находятся под постоянным контролем.

На следующее утро принесли завтрак, и Нина заставила себя его съесть. У нее потихоньку начинала проясняться голова, и она поняла, что попала в жернова машины, которая, если не проявлять бдительность, может ее уничтожить, а вместе с ней и семью. К этому времени женщину вызвали на допрос и объявили, что ее арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Германии. Признает ли она себя виновной?

– Нет, – ответила Нина, надеясь, что другими вопросами сможет выяснить что-либо о судьбе семьи.

К ней стали применять испытанные методы выбивания показаний. После нескольких бессонных ночей на одном из допросов следователь предложил подписать бумагу о признании себя виновной и намекнул, что это избавит семью, т.е. мать, брата и сестру, от привлечения к ответственности как сообщников. Нина поняла, что у нее нет выхода и ее признание может дать хотя бы один шанс семье, и подписала бумагу, где оговаривала себя. Через несколько дней состоялся суд, и Нину приговорили к десяти годам лагерей с поражением в правах, т.е. без права на переписку и получение посылок, а также с последующим поселением на десять лет в местах, специально отведенных.

ДЕПОРТАЦИЯ И ЖИЗНЬ В МАГАДАНЕ

И так начались долгие двадцать четыре года скитаний Нины по лагерям и местам поселения. Повезли их сначала в теплушках на поезде до Владивостока.

Поезд шел с небольшими остановками три недели. Теплушки были разделены на женские и мужские. Сопровождали вагоны военные с собаками. А везли Нину по дороге, которую построил граф С. Ю. Витте, друг ее отца.

Во Владивостоке заключенных распределили по баракам. По разговорам соседей Нина поняла, что хуже всего придется тем, кого повезут на Колыму. Там долгой зимой стояли лютые пятидесятиградусные морозы. Также она поняла, что статья, которую ей дали, была самой страшной. Шпионаж. Этим доставалось больше всех и никаких шансов избежать Колымы. Так и случилось. Нину вместе с большой партией политических и рецидивистов погрузили на баржу и отправили по Охотскому морю до залива Нагаево. Теперь ей переезд на поезде вспоминался как легкая прогулка. Условия были просто невыносимы. Надо же было, чтобы во время ареста на ней была легкая шубка и модельные ботинки. Когда конвоиры увидели, в каком виде эта дамочка собирается плыть на Колыму, их сердца дрогнули. И Нине откуда-то достали ватные штаны, старую, но почти целую телогрейку и генеральскую каракулевую папаху в обмен на её платок и модные ботинки. Нина все это надела на себя поверх своих вещей и выглядела, как чучело, а сотоварищи стали называть ее «мадам генеральша». Это спасло ее в холода. А рассказы о санитарных условиях, в которых их везли, страшно было даже слушать.

Прибывших в Нагаево заключенных повели в ближайший лагерь колонной. Дикий ветер, который не прекращался ни на мгновение, превращал в сосульки сопли, слюну и не давал дышать. И все-таки колонна добралась до лагеря, и в сутолоке Нину запихнули в отделение рецидивистов.

Осуждающие так называемую «шпионку» женщины барака всеми способами пытались оскорбить, плевали в нее. А когда она вышла в туалет, который находился снаружи, то они просто закрыли дверь и оставили ее замерзать на жутком морозе. Впустили уже напрочь замерзшую. Тут одна из блатных поднесла ей кружку горячей воды и, с кривлянием спросив: «Не хочет ли мадам шпионка чаю?» – плюнула в нее. Все стали хохотать. А Нина взяла кружку в руки и, грея об нее руки, посмотрела внутрь, где обнаружила следы крови. Она молча подошла к обидчице, которая хохотала во все горло, и сказала ей так тихо, что вокруг все замолкли:

– Дорогая, у вас началась цинга, вам надо пить отвар из еловых иголок, тогда все пройдет.

Тишина стояла мертвая. Блатная, оказывается, была из верхушки криминального мира, и все ждали, что же произойдёт. А женщина, посмотрев в наивные глаза Нины и поняв, что она говорит искренне, выхватила у нее кружку и выплеснула на пол, приговаривая:

– Ну ладно, будя.

Ночью у Нины поднялся сильный жар, и она начала бредить. Та же блатная вызвала конвоира и, дав ему пачку чая, поручила отвести ее в санчасть.

Через несколько дней Нине стало получше, и перед выпиской на общие работы в тайге ее определили на кухню посудомойкой. Это было спасением. А спасителем была все та же блатная. Она как-то пришла на кухню и похвасталась Нине, что избавилась от цинги по ее методу.

Работа здесь была, конечно, намного проще, чем лесоповал, но и тут она к концу дня еле стояла на своих опухших ногах.

Как-то ночью в бараке политических, куда Нину перевели после госпиталя, раздались стоны рожающей женщины. У Нины был небольшой опыт медсестры, и она, с мылом вымыв руки, стала помогать той разродиться. На весь лагерь раздавались ее крики «напрягайся и дави!». Наконец женщине удалось родить, и Нина, перерезав пуповину и завязав ее в узел, завернула ребеночка в чистую простыню, которую заготовила мать, и положила его рядом с ней, а сама пошла просить конвоира позвать доктора. Доктором в лагере был некто Натан Аронович Гецов, бывший полковник медицинской службы царской армии, получивший образование в Германии. Он был из заключенных, отсидевших свой срок и потом добровольно поселившихся в Магадане. А история его была трагической.

Жил он с семьей в Евпатории и посещал больных на дому. Однажды его пригласили к детям бывшего генерала Красной Армии, расстрелянного по обвинению в предательстве. Человек, пришедший к Гецову, предупредил его об этом, но доктор был верен данной клятве. Этой же ночью его забрали и осудили на десять лет. В лагере Гецов вылечил серьезно больного сына начальника лагеря Новикова, имевшего неограниченную власть в регионе. Так вот Новиков по просьбе доктора узнал, что жена и дети того были повешены немцами на глазах у соседей как евреи и семья коммуниста.

После этого известия Натан Гецов отказался возвращаться на материк, как тогда называли оставшуюся за воротами лагеря территорию Советского Союза.

Утром доктор Гецов пришел в барак и, осмотрев ребенка, сказал, что все сделано правильно, что даже он не смог бы сделать лучше. В итоге через несколько дней Нина приказом Новикова была переведена на работу в госпиталь. Первая встреча Нины и Натана сразу определила их дальнейшую судьбу.

Доктор, пригласив женщину в свой кабинет, перед разговором изучал выписки из её лагерного досье и бубнил себе под нос по-немецки:

– Ну прям Мата Хари какая-то…

– И вы способны поверить в это? – услышал доктор в ответ чистый кельнский говор. Он ведь заканчивал медицинский факультет в Кельне.

Глаза доктора в ужасе поднялись на Нину, и он обнаружил перед собой ангела, которому посвятит всю свою оставшуюся жизнь.

НАТАН АРОНЫЧ

Уже после смерти тети Нины в Москве в 1972 году я часто бывала у Натана Ароныча, и он мне немало рассказал о ней, ее молодости, жизни в Магадане. Уже будучи взрослой, я стала лучше понимать характер тети, о многом поменяла мнение. Я поняла, какое счастье судьба принесла этим двоим, перенесшим нечеловеческие муки – и физические, и моральные – и не потерявшим ни йоты своего персонального «я».

Натан Аронович мне много рассказывал о том, что у каждого человека, а может, даже у счастливой пары, есть ангел-хранитель. Они с Нинче, так на немецкий манер он звал свою дорогую, были уверены, что их ангелом-хранителем было дитя, которому тетя Нина помогла придти в этот мир. А мать ребенка, татарка по происхождению, назвала ее Мелек, что значит – ангел. Когда Натан Аронович мне это рассказывал, я слушала, не перебивая, но все это мне казалось фантазиями старого, влюбленного до сих пор вдовца. А жизнь потом мне не раз подтверждала слова дяди Натана.

В 1999 году я везла из Москвы в Баку урну с пеплом моей матери, чтобы похоронить ее рядом с могилой Солтанханум. Так она сама просила. Через многие годы пронесла моя мать уважение и любовь к свекрови. А это в нашей жизни бывает редко. В тот год в Москве стояли сибирские морозы, и в аэропорту, перед входом в самолет, куда нас поторопились всех запихнуть, было ужасно холодно. Посадка по техническим причинам задерживалась.

Наконец нас впустили в непрогретый самолет. Я заняла свое место, но дрожь не проходила. У входа нас принимала стюардесса, лицо которой мне показалось знакомым. Прямо перед вылетом она подошла ко мне и спросила:

- А вы не бывали в Париже? – и на мой кивок головой продолжила. – Помните футбольный матч между сборными Франции и Азербайджана? Мы тогда прилетели в Париж специальным рейсом и привезли болельщиков, а вы нас встречали и сопровождали. Вы что, в Баку летите по делам?

- Нет, я везу хоронить в Баку прах моей матери, – ответила я, еле ворочая языком.

- Послушайте, вы же так заболеете и не сможете выполнить свою миссию. Идемте со мной.

И она перевела меня в первый класс, укутала в одеяло и принесла водки в пластмассовом стакане.

- Выпейте – и вам сразу станет лучше. Верный способ.

Тепло разлилось по моему телу, и я, естественно, уставшая от переживаний последних дней и перенесенного холода, задремала и тут же увидела Натана Ароновича в красивом костюме с бабочкой и начищенных, как всегда, ботинках, а рядом тетю Нину, почему-то в белом платье. Они мне улыбались. А тетя, по своему обыкновению, в строгих интонациях поучала:

- А ты не верила Натусику!

ТЁТЯ ЭММА

В семье был большой праздник, мы ждали иностранного гостя из Италии.

Как мне объяснил отец, речь шла о муже тети, которую звали, как и мою маму, Аминой, но чтобы не было путаницы, ее всегда звали Эммой. Военные действия, обычные в нашей семье, были приостановлены. Мама приготовила по этому поводу праздничный обед, а стол был покрыт самой красивой белой скатертью. На столе стояла гостевая посуда и хрустальные бокалы, а между тарелками всякие яства. Красивый столичный салат, украшенный зеленью, различные сыры и колбасы, осетрина отварная с наршарабом, севрюга горячего копчения, холодный омлет из зелени, яиц и мелких кусочков соленого кутума, ну и конечно, зернистая и паюсная икра с маслом. Причем все, кроме икры, достали по большому знакомству в специальном магазине для правительства.

Накрывал на стол папа, а мама тем временем готовила горячие блюда, сначала долму из виноградных листьев, затем фаршированные баклажаны, перцы и томаты, а уж под конец настоящий плов с кисло-сладким мясом и каштанами.

Могила Андреаса де Вайды и его супруги принцессы Амины Асев-Аджиевой

Звонок в дверь прекратил всю беготню. Семья бросилась к дверям. Папа распахнул дверь – перед ней стоял фантастический дядя, одетый, как артисты в зарубежных фильмах. Хотя и было летнее время, на нем был синий с блестками костюм, а на белой рубашке красовалась бабочка. Мы завороженно смотрели на дядю. Паузу прервал папа, который истерично закричал:

- Бонди!

- Шура! — поддержал его дядя, и они бросились обнимать друг друга. Эта встреча произошла более чем через двадцать лет после отъезда тети Эммы с мужем за границу. Мой отец и дядя стояли в дверях и, обнявшись, плакали. Отец уже не надеялся когда-нибудь увидеть сестру и зятя. Сестру Абдурахман так и не увидит. Через четыре года после этой встречи Эмма умрет от рака.

Андреас де Вайда, так звали того, кого мой отец назвал Бонди, был из дворянского венгерского рода и занимал очень высокий пост в одной из структур Организации Объединенных Наций и жил с Эммой на собственной вилле в маленьком городе Фратокки под Римом. Приехал он в Советский Союз с официальной миссией, в которую заранее был включен и Баку. Эмма приехать вместе с ним не могла, она не имела разрешения.

Об истории первого замужества Эммы мне рассказала значительно позже тетя Нина в Москве.

Уже в пятнадцать лет Эмма привлекала взгляды мужчин на улицах Тифлиса. Это ее не раздражало, а наоборот, она чувствовала себя как на сцене и играла какую-то роль. Чтобы ещё больше провоцировать прохожих, Эмма стала носить нечто среднее между вуалью и паранджой. Однажды, переходя улицу, ее чуть не сбила пролётка. Мужчина, управлявший пролёткой, не видя её лица, стал кричать:

- Что же ты, старая карга, лезешь под колеса?

Эмма приподняла вуаль, посмотрела на него долгим взглядом и ответила:

- Я не старая карга. Я красавица.

Мужчина смутился и предложил Эмме довезти ее до дома. Она отказалась.

Давуд-хан Гаджар, персидский консул в Тифлисе, это он был в пролётке.

Итак, после недолгих поисков Давуд-хан предстал перед князем и его супругой. Гостя приняли как старого знакомого. В 1906 году они встречались в доме у его дяди, бывшего персидского монарха Гаджара. После долгих воспоминаний о прошедших временах, Давуд-хан раскрыл родителям цель своего прихода. Он просил руки их дочери. Абсолютно уверенные, что просят Нину, князь позвал дочь. Каково было удивление всех, когда выяснилось, что просят руки Эммы, которой только пятнадцать лет. Князь попросил гостя вернуться за ответом через день. После ухода Давуд-хана князь вызвал младшую дочь и объяснил ей цель прихода гостя, спросив, что она об этом думает. Нина стала уговаривать сестру, чтобы та не приносила себя в жертву интересам семьи. Давуд-хан был очень богат, а князь в связи с болезнью нуждался, но Эмма остановила сестру и сказала ей, что с ее стороны не будет никакой жертвы, так как она желает выйти замуж за такого видного и образованного человека и что его богатство ее никак не стесняет, а наоборот, радует. И она ответила отцу, что согласна выйти замуж за Давуд-хана.

Свадьба была организована с большой помпой, и на ней присутствовал весь цвет тогдашнего Тифлиса. На свадьбе перед гостями Эмма была под вуалью, и поэтому гости стали шептаться, что невеста скрывает, наверное, какие-то свои недостатки. Под конец свадьбы Эмма скинула вуаль, представ перед гостями во всей своей красе. Давуд-хан был горд своим выбором.

Но это видимое счастье Эммы закончилось быстро. Совершенно случайно она узнала, что у Давуд-хана был гарем. Она не стала долго думать и спросила об этом у самого мужа. Давуд-хан сразу признался, что это была правда, но он добавил, что только от нее хотел бы иметь наследника. Это никак не могло устроить Эмму. Как раз в это время в 1921 году в Тифлис вступила Красная Армия, и Давуд-хан Гаджар, представитель Персии в Грузии, свернув работу консульства, собрался покинуть страну. И сколько ни уговаривал Давуд-хан Эмму уехать вместе с ним, она отказалась, ответив ему:

- Я не могу быть одной из!!! Я единственная!

Знакомство Эммы и Бонди произошло на праздновании введения одного из каналов, которые были построены с его участием. Абдурахман поехал на торжество как журналист и взял с собой Эмму, которая скучала.

После официальной части были танцы, и элегантный Бонди пригласил на танец Эмму. Танцевал Бонди просто замечательно, и поэтому Эмма сразу согласилась на следующий танец, а потом на следующий и на следующий. Абдурахман уже собрался уходить, когда Эмма представила ему Андреаса де Вайда и сказала брату в присутствии Бонди, что она уверена в галантности венгерских инженеров, которые не бросают своих дам, не проводив их до дома. Бонди сразу осмелел и попросил Абдурахмана разрешить Эмме вернуться с ним. Абдурахман не возражал.

Всю обратную дорогу Бонди рассказывал Эмме о своей жизни в Венгрии, своей семье, о работе в Азербайджане. Расстались они поздно, и при прощании Бонди поцеловал руку Эмме и попросил пойти с ним в театр на следующий вечер. Эмма согласилась.

Когда она поднялась к себе, то на кухне горел свет, все ее ждали и терпеливо молчали. Домашние знали характер Эммы. Спросишь – ничего не скажет. А Эмма, приняв усталое выражение лица, произнесла:

- Староват, конечно, но завтра в театр я с ним пойду. А теперь идёмте спать.

И все облегченно вздохнули.

Через месяц Бонди пришел к Солтанханум, которая недавно сняла траур по мужу, просить руки Эммы. Солтанханум встретила будущего зятя приветливо и сразу перешла на немецкий.

Начиная с этого вечера, их беседы велись вполголоса на немецком. Бонди владел языком в совершенстве, как и многими другими европейскими языками. В тот вечер говорили они долго, и радостное выражение не покидало лица Солтанханум. Затем в комнату вошла Эмма и, сделав капризные губки, спросила у Бонди:

- А я-то думала, что вы пришли меня сватать…

- Да, именно вас, моя дорогая Эмма, — и Бонди, став на колено, преподнес ей коробочку. Эмма было встрепенулась, вспомнив ненавистные драгоценности первого мужа, но, раскрыв коробочку, она обнаружила в нем небольшое золотое колечко с очень красивым камнем.

- Я прошу вас стать моей женой.

- Я согласна, — ответила Эмма, — но при одном условии. Никаких торжеств и обрядов, ни католических, ни мусульманских.

- Согласен, но поехать повидать мою семью мы все-таки сможем? — спросил Бонди

- С удовольствием, — ответила Эмма, бредившая Европой и знавшая, что родилась в Кельне, но ничего практически не помнившая из той жизни.

Через несколько недель Эмма уезжала в Будапешт. Бонди по просьбе руководства министерства сопроводить жену не смог. Возможно, это было условием для выезда Эммы на Запад.

Провожали Эмму всей семьей. Больше всех радовалась Солтанханум, что ее дитя, наконец, выезжает в Европу. Что-то подсказывало ей, что это их последняя встреча и на «До скорого», которое выкрикивала Эмма из небольшого проема в окне, она шептала: «Прощай, мое сердце, прощай!» — и слезы без всякого спроса текли по ее щекам.

БОНДИ И СОЛТАНХАНУМ

Их отношения больше были похожи на отношения матери и сына. В начале 1929 года Бонди предложили поехать на строительство Магнитогорского металлургического комбината. Начальником стройки был назначен Чингиз Ильдрым, знакомый по Баку. Проектная документация комбината была куплена у американцев. Бонди хорошо знал стиль работы американских фирм. Зачастую по их проектам в конце строительства недоставало каких-то проектных деталей, без которых система в целом не работала, а обговорить эти детали было необходимо перед началом. А на стройке, в руководстве которой в основном были заслуженные в боях большевики или новоиспеченные на рабфаках инженеры, разумеется, без опыта работы с иностранными фирмами, все казалось благополучным. А те кадры, которые знали, как работать, помалкивали, боясь попасть в опалу. Бонди этого не боялся, потому и попался. Он по приезде принялся изучать проект и подписанные контракты и через некоторое время указал руководству на запланированные ошибки. Это и стало началом его злоключений.

Когда Бонди поехал на Магнитку, Эммы в стране не было, и Солтанханум взялась ехать с ним, чтобы помогать по дому. Вот, мол, Эмма вернется, и я уеду обратно в Баку. Бонди с радостью согласился. Уже на месте Бонди дали небольшой домик, и они с Солтанханум навели в нем порядок. Через несколько месяцев Бонди вызвали по делам в Москву. Он приготовил свой чемодан, оставил Солтанханум деньги и, ничего не подозревая, выехал поездом в Москву. В Екатеринбурге его попросили пройти на почту, якобы на его имя пришла срочная телеграмма. На перроне к нему подошли двое военных и попросили пройти в отделение милиции. У него попросили предъявить документы, и Бонди отдал свой венгерский паспорт. После этого его отвезли в местное отделение НКВД, а на протесты, что в поезде остались вещи, его успокоили, что его сосед по купе все заберет. Бонди понял, что попал в западню. После недели интенсивных допросов в екатеринбургском ОГПУ его отправили поездом в Москву. Там его привезли в тюрьму и поместили в камеру. На первом же допросе следователь сообщил, что он подозревается в шпионаже. На удивленные вопросы Бонди следователь ответил, что арестована целая группа террористов – азербайджанцев и грузин, с которыми он работал и которые назвали его как соучастника. Следователь советовал сознаться.

Через три недели мягких допросов, так называли арестованные допросы без битья, вырывания зубов и зажатия гениталий в дверном проеме, Бонди поездом отправили в Баку для очных ставок.

Там Бонди стал требовать встречи с родственниками, и ему разрешили свидание и передачи. На первое свидание пришла Солтанханум и была в ужасе от внешнего вида зятя. Она отдала Бонди фотографию Эммы и рассказала, что правильно расценила внезапное его исчезновение и пошла к начальнику стройки, с которым он ее познакомил, просить совета. Начальник стройки, а это был азербайджанец Чингиз Султанов (Ильдрым), которого в недалеком будущем самого обвинят в шпионаже в пользу Америки, был сильно удручен отсутствием знающего инженера и посоветовал Солтанханум ехать в Москву на прием к комиссару по индустрии Серго Орджоникидзе, что она и сделала.

Бонди попросил Солтанханум передать Эмме в письме в скрытой форме, что ей возвращаться нельзя, а также чтобы ему принесли что-нибудь из одежды и немного еды. Под самый конец свидания Солтанханум сообщила о смерти Агамали-оглы и исчезновении в Москве Нины. Бонди сразу всё понял и передал быть осторожным Абдурахману. А посылки в дальнейшем стал носить Багаутдин, двоюродный брат Абдурахмана, приехавший из Дагестана.

Продержали Бонди в Баку девять месяцев. Ему часто предлагали подписать показания против его знакомых, например, посла Германии в Москве, но Бонди держался твердо и требовал сообщить о его аресте в Венгрию.

Почти через год Бонди вновь отправили в Москву, где старый следователь сообщил ему, что следствие по его делу закончено и что он по статье «Шпионаж» осужден на пять лет лагерей. Бонди отправили по этапу на Север. К своей радости он узнал, что его оставят работать на подготовке проекта Беломоро-Балтийского канала. И уже в 1931 году Бонди отправили на сами работы на канале. Здесь он был практически, как на поселении. После неоднократных запросов разрешили приехать Солтанханум. И эта женщина, уже не совсем здоровая, поехала на Север выполнять свой материнский долг. После неожиданного исчезновения Бонди Солтанханум пришлось совершить огромную работу по поиску его следов. Она искала по всем тюрьмам Москвы и Ленинграда, но везде был один и тот же ответ: сведений об арестованном иностранном инженере не имеем. Даже в приёмной С. Орджоникидзе ей не дали ответа. В Ленинграде Солтанханум познакомилась в гостинице с простой русской женщиной, которую звали Надежда, а сын ее работал в органах. Пожалев Солтанханум, он подсказал ей, что искать, наверное, надо в лагерях. И что, вполне возможно, иностранный инженер-гидротехник находится в реабилитационном лагере (надо же придумать такое название) на строительстве Беломоро-Балтийского канала.

И действительно, в начале 1932 года Солтанханум, уже находясь в Баку, получила ответ на запрос о месте нахождения Бонди и разрешение его навестить.

Солтанханум вновь собралась в дорогу. Абдурахман отговаривал ее от страшно тяжелой поездки, но уж, видимо, это было ее судьбой. В молодости в силу любви – ехать за мужем, а в старости – в силу любви к дочери – за зятем. Но у Солтанханум была ещё одна причина ехать в лагеря. Она надеялась встретить там свою старшую дочь или хотя бы узнать что-нибудь о её судьбе. Но, увы, все 24 года отсутствия Нины близкие не знали, жива она или нет.

Наконец, после долгой тряски в разных поездах, Солтанханум прибыла в деревню, где стояла бригада Бонди. Встречать тещу он поехал один на лошади, чему очень удивилась Солтанханум. Бонди объяснил, что здесь почти, как на поселении и нет строгого режима. Живут инженеры по несколько человек в деревянных срубах, сами себе готовят и ходят на работу без конвоя.

Солтанханум исследовала жилье Бонди, навела порядок и, найдя достаточно удобным кухонный отсек, начала готовить ужин. Когда стемнело, вернулись сотоварищи Бонди по заключению. Это были инженеры, довольно образованные и культурные люди. Они сразу почувствовали необычные запахи пищи.

Бонди представил всем свою прекрасную маму, как он ее называл, на французский манер. Инженеры по очереди представились, а один высокий и очень худой питерский, как он сам назвался, даже поцеловал Солтанханум руку.

После церемоний Солтанханум пригласила всех за большой строганый стол, стоявший посреди избы. Все обомлели от искусства, с которым были выложены на стол явства. Ничего особенного, но ко всему была приложена рука женщины. Питерский предложил выпить за единственную даму. Все с шумом выпили, кроме Бонди. Он, не изменяя своим принципам, не пил крепкого алкоголя. После ужина все вышли покурить и о чем-то шептались. Затем мужчины попросили Солтанханум выйти прогуляться вместе с Бонди. Когда они вернулись, то обнаружили, что один из углов избы отгорожен плотным брезентом, а за ним стояли кровать и вещи Солтанханум.

Питерский объявил, что Солтанханум принимается в их братство, и представил ей ее «аппартаменты». Бонди был сильно смущен и благодарил каждого в отдельности.

Так Солтанханум прожила несколько месяцев вплоть до завершения строительства канала. За все это время она ни разу не проявила недовольства своими соседями, а те не могли на нее надышаться, и каждый принимал как свою родню.

В день открытия канала прибыл Сталин. В этот же день Бонди получил бумагу об освобождении, а представитель НКВД вручил ему дорогие часы с дарственной надписью: «Андреасу Вайда от ОПГУ за хорошую работу». Эта надпись могла иметь двойственное значение, поэтому Бонди их и не сохранил.

В день расставания в избе царило молчание. Из всех присутствующих освободили троих. Истекли сроки заключения. За работу на канале год шел за два. Самым грустным был питерец. Он обнял тех, кто оставался работать на канале, и сказал:

- Друзья мои, я принял решение остаться. Во-первых, ехать мне некуда. Жена и дети отреклись от меня как от врага народа, за что я их не осуждаю. А во-вторых, при моем языке меня быстро заметут, и еще неизвестно, куда сошлют. Подождем здесь до лучших времен.

Все грустно улыбались. И вдруг Бонди, который никогда не пил водки, налил себе и, подняв стакан, произнес тост:

- Я хочу выпить за вас за всех и поблагодарить судьбу, что она свела меня в трудную минуту с такими великими людьми.

И Бонди выпил до дна, как положено, и даже, как показалось Солтанханум, крякнул.

И вот, наконец, после долгих мытарств по стране, уговоров остаться работать в России на большой должности, перешедших в прямые и косвенные угрозы, Бонди в 1934 году получил свой паспорт и уехал в Венгрию.

В 1956 году Бонди вновь приехал в Союз по приглашению советского руководства. После трехдневных переговоров в Министерстве внешних сношений он прилетел на один день в Баку.

Вот и встретились через почти двадцать лет родственники, которых разлучила власть. Но счастье не было полным. Не было Эммы.

Почти всю ночь проговорили отец и Бонди, и на следующее утро его увезли в аэропорт до Москвы и оттуда прямо до Рима. Перед отъездом Бонди записал паспортные данные отца и матери, чтобы по приезде прислать официальные приглашения. Он очень хотел, чтобы Эмма смогла повидаться с родственниками. К сожалению, в силу различных паспортных препонов, страшного нежелания властей выпускать кого-либо за рубежи страны это послужило задержкой выезда Нины и Абдурахмана в Италию. В 1962 году после долгой болезни Эмма умерла. Воспоминанием о ее последних месяцах осталась миниатюра, написанная Мейендорфом. Хотя после ее смерти осталось множество открыток, которые она посылала мне из разных уголков мира. Не могу этого объяснить, но я почти не отвечала на ее письма. И вообще чувство семьи пришло ко мне только в зрелости, когда я сама оказалась эмигранткой, но было уже поздно. В живых из старшего поколения, кто мог бы рассказать о семье, никого не осталось. Только я, Заурбек, сын Багаутдина, который носил посылки Бонди в тюрьму, и наш кузен Мурад Аджиев, который взял на себя огромный труд раскрыть историю алтайских тюрков, от которых и произошли кумыки.

А настоящая книга есть наш посильный вклад в то, чтобы наши дети и внуки, задав себе вопросы о своем происхождении, могли бы ответить хотя бы на часть из них. И знать, что в их родословной была женщина, рожденная от еврейской матери и принявшая христианство по воле семьи, а затем ислам из-за любви к мужу, которому осталась всю жизнь верна.

Я КАК ПРОДОЛЖЕНИЕ МОЕЙ СЕМЬИ

Итак, пока моя настоящая страсть – кулинария – ждала своего часа, я, получив среднее образование и закончив десять лет музыкальной школы по классу фортепиано, к которому больше никогда не подойду, подала документы на химический факультет бакинского университета. На первый экзамен мы поехали с отцом и кузеном. Пока все ждали перед аудиторией, где проходили экзамены, на меня обратил внимание высокий, в очках с толстыми стеклами и, видимо, от нервов подергивающий плечом молодой человек. Я все время чувствовала его взгляд.

Пришло мое время идти на экзамен, я и вошла в аудиторию. Экзамен сдала довольно легко. Во-первых, была хорошо подготовлена, а во-вторых, моя фамилия и отчество явно указывали на то, что я дочь Абдурахмана Асев-Аджиева, заведующего аспирантурой университета, а значит, и дочь известного в Баку химика Амины Асев-Аджиевой. Ну, в общем, мне поставили пятерку. А после экзамена я из окна папиной “Волги” помахала моему новому знакомому, лицо которого выражало удивление, и крикнула, что получила пятерку. Уже потом в первый день начавшихся занятий мой новый знакомый рассказал, как он решил мне помочь, попросив сестру замолвить за меня слово. Он ей сказал, что перед экзаменационной аудиторией стоит красивая девушка, очень бедно одетая, и что ее точно «зарежут». А после экзамена, когда ждал автобус и увидел меня из окна самого дорогого в те времена автомобиля, он в сердцах подумал: “Ну и стерва”.

В том, что я была начинающей стервой, он был прав, а вот по поводу красоты явно ошибался. Хотя, когда на последнем курсе я выходила замуж, он написал мне большую поэму о самой красивой девушке на факультете. А подергивание плеча у него осталось на всю жизнь. Мы потом долго дружили семьями.

Вопрос моей внешности был для меня весьма болезненным. Я не была типичной представительницей местных девушек с очень красивыми лицами, но зачастую приземистых и довольно упитанных, что ценилось в Баку. Я была достаточно высокой, на длинных, немного худых, но стройных ногах. Лицо и глаза мои были унаследованы от татарских узкоглазых предков, а красивые и густые волосы перешли ко мне от отцовской стороны. Вся моя красота была в родинке на верхней губе, прямо как в модной песне:

Я встретил девушку,

Полумесяцем бровь.

На щёчке родинка,

А в глазах любовь.

Меня интересовала не сама красота, а результат ее воздействия на противоположный пол. Никогда не видев Эмму, я всегда была уверена, что стремление побеждать и быть единственной мне перешло от нее. Силу своей природной женственности и своего ненавязчивого превосходства я любила демонстрировать своим подругам. Часто я провоцировала знакомых мужчин, но, удовлетворенная их падением, теряла к ним интерес. Меня мало интересовали мужчины как сексуальные партнеры, меня всегда привлекала борьба, и в подавляющем большинстве случаев я побеждала. Я была принцессой по крови, и это чувствовали, как мне кажется, и окружающие.

Итак, выскочив на последнем курсе универси¬тета замуж, я не бросила учебы, а наоборот, по¬лучив университетский диплом, поступила в ас¬пирантуру института нефти и химии. Про¬должить образование меня подбили мать и мой муж, о котором немного подробнее.

На последнем курсе я была созревшей невес¬той, привлекавшей много взглядов. Желающих оказалось слишком много, я перестаралась. В са¬мом конце, т.е. в декабре 1968 года, на день моего рождения были приглашены сразу шесть канди¬датов. Мои подружки знали их всех и в этот вечер собрались окончательно определить номер “1”. Ре¬шили, что правильнее всего выбирать по подарку.

Трое отпали сразу. Они принесли духи. Я не¬навидела всякую парфюмерию, считая, что и так хороша. Один не принес вообще подарка, считая, что лучший подарок он сам. Был ещё наглее, чем я. Предпоследний принес подарок дорогой, но без изюминки, видимо, считал необходимым по¬казать, что он из богатого дома. И вот последний подарок, который принес молодой инженер, брат моей подруги и сын нашей учительницы азербайджанского языка, оказался самым изящным. Это были вырезанные из дерева рюмочки и подносик. Звали этого молодого человека Тофик.

Мы были знакомы с ним уже два года. Как-то я забежала к моей подруге взять какую-то книгу и в дверях познакомилась с ее братом. Через несколько дней он мне позвонил и сказал, что только приехал из Таллина и привез оттуда пластинку с записью в Домском соборе органного концерта Баха “Соната фуга ре минор”, и если я хочу, то могу послушать. Мне в это время было, видимо, не до Баха, и я отказалась. Но через неделю я все-таки решила воспользоваться оказией познакомиться ближе и позвонила сама. Вечером мы встретились, Тофик принес пластинку и предложил прогуляться по набережной. Был уже вечер, и мы долго гуляли и даже целовались. А гулять с Тофиком было интересно, так как он оказался замечательным рассказчиком.

Однажды мы договорились с ним встретиться на углу улиц Мухтадыра и Ширшова, там, где останавливался автобус номер 39, чтобы ехать на проспект Нариманова. Там, в фойе политехнического института, где учился Тофик, была организована фотовыставка студентов архитектурного факультета о родном Баку. И вообще, студенческая жизнь, как рассказывал Тофик, была весьма насыщенной. Сам он играл в баскетбол за команду механического факультета и пел в институтском хоре. У Тофика был замечательный слух и мягкий тенор. Они даже ездили с хором на гастроли в Тбилиси и Ереван.

Итак, мы встретились на остановке автобуса, и Тофик показал мне на пятиэтажный дом и сказал, что на месте этого дома был двор, в котором они раньше жили. А дворов таких в те годы в Баку было много. Принадлежавшие частным лицам, они были застроены одноэтажными жилищами, в основном состоящими из одной комнаты и кухни. Жилища эти сдавались внаём, принося, видимо, неплохой доход владельцам, так как самым уважаемым для хозяев человеком был финансовый инспектор, который приходил регулярно, пугая детей своим большим, плоским, с двумя замками спереди, портфелем, и уходил всегда довольный после непродолжительной беседы с хозяевами за закрытой дверью.

«В нашем дворе, — продолжал свой рассказ Тофик, — жило пять семей. В самом дальнем углу двора жила старая еврейка с дочерью и внуком. Дочь была портнихой и обшивала весь двор. Рядом жили хозяева двора. Муж, жена и двое детей. Они, как и все, занимали одну комнату и кухню. Дальше жил двоюродный брат хозяйки и его молодая жена. Он недавно вышел из тюрьмы за торговлю анашой и, чтобы как-то его остепенить, женили. Пару эту называли Пат и Паташон, как известных французских комиков. Жена, молодая деревенская азербайджанка, была богатырём от природы. Высокий рост и широкие плечи её никак не гармонировали с тщедушной фигурой мужа, постоянно курившего анашу, от которой, как известно, человек сильно сохнет. Но, несмотря на разницу в физических данных, муж частенько бил жену, таким образом желая показать соседям своё преимущество. А она начинала истошно кричать и выбегала во двор в поисках защиты соседей, подтверждая таким образом, что главный у них муж. После этого воцарялся мир до следующих инцидентов, которые, как думал Тофик, жена сама и создавала.

Немного обособленно во дворе стояло небольшое двухэтажное строение с деревянной лестницей, из-под которой рос могучий виноградник, закрывавший своей кроной весь двор от палящего солнца. Для этого над двором была сколочена деревянная клетка, и виноградная лоза лежала на ней, как большая змея.

На первом этаже этого строения жила бездетная армянская семья. Артюша, так звали мужа, был гордостью мальчишек всей улицы. Прошедший войну и работавший токарем на машиностроительном заводе им. Шмидта, он по вечерам демонстрировал свою силу, поднимая двухпудовые гири и подражая в движениях модному силачу Григорию Новаку. А так как улица была всего в пятнадцать домов, то эти представления часто устраивались для малышни всей улицы.

Семья Тофика снимала квартиру на втором этаже. Лестница, ведущая к ним, заканчивалась открытой верандой. Продолжением её была веранда застеклённая, которая служила и прихожей, и кухней. Завершалась квартира большой светлой комнатой с высоким потолком. Обогревалась вся квартира керогазом, последнее слово техники — небольшая печка на керосине, на которой готовили обед. Тофик красочно описывал обстановку квартиры. В центре большой комнаты стояли круглый стол и четыре стула рижского производства. В одном из углов возвышался трёхстворчатый шкаф с большим зеркалом на средней двери, а вплотную к нему была придвинута двухспальная кровать с упругой, к радости детей, металлической сеткой, которую дети использовали как цирковую арену. А четыре никелированных шара на спинках кровати заменяли кривые зеркала комнаты смеха. В противоположном от шкафа углу стоял топчан, покрытый старым ковром. На топчане спала сестра Тофика, рядом в детской кроватке спал младший брат, а сам Тофик, как старший из детей, спал на полу на шерстяном матраце. И если ко всему сказанному добавить, что водопроводный кран и туалет находились во дворе, а ванная комната и вовсе отсутствовала, продолжал свой рассказ Тофик, то трудно понять, в силу каких внутренних качеств соседи жили дружно и были готовы помочь друг другу в любую минуту. А когда приходила весна, весь двор, отдавая дань вековым традициям, праздновал и Новруз-байрам, и Пасху, угощая друг друга то пахлавой, то куличом, то мацой».

Аещё Тофик рассказывал, как они каждое лето ездили в Шушу на родину мамы, и там была гора, под которой надо закричать: «Гызыл гая – гызылын вар!», и гора отвечала: «Вар».

И как он, начитавшись «Али-бабы и сорок разбойников», хотел стать золотоискателем. А ещё, что на завтрак детям давали мёд, сливки из буйволиного молока из селения Зарысты с тендирным хлебом и самоварным чаем. До сих пор, говорил Тофик, запах и вкус чувствую.

Летом 1966-го я с родителями уезжала в Кисловодск. Тофик пришел меня проводить на вокзал. Мы стали переписываться, и я ему посылала картинки видов Минеральных Вод, иногда нарисованных прямо на письме. Но по приезде я, узнав от подруг, что его видели с другой девушкой, прекратила наши встречи. Через два года я встретила Тофика на улице недалеко от дома. У него была перевязана рука и все лицо было в ссадинах. Я спросила, что это с ним, на что он ответил, что только что сломал троллейбус. В действительности, он, переходя улицу, был сбит троллейбусом, сопровожден в поликлинику и возвращался перевязанный. Вид у него был жалкий, тем более что он шел после ночной смены с завода, где работал технологом. Я было собралась попрощаться и уйти по делам, как Тофик попросил разрешения позвонить вечером. Я согласилась, и это закончилось приглашением его в числе других кандидатов на день рождения.

Вобщем, подарок Тофика оказался лучшим. Когда гости уходили, то мой отец, а друзья мои были знакомы с отцом и за глаза звали его Агапычем, вышел попрощаться со всеми и произнёс одну фразу, которая все и решила: «Этот молодой человек из наших, по рукам видно — его можно пустить в дом».

Как уж он разглядел его руки? Но это оказалось последней каплей.

Уже в феврале 1969 года, а в этот день в Баку шёл снег, редчайший случай, родственники Тофика пришли просить моей руки, и им вынесли сладкий и горячий шоколад.

После этого было пышное застолье в честь обручения и назначения даты свадьбы. Но этого не случилось. Уже в мае 1969 года я оказалась беременной, что кардинально поменяло наши планы. Мужу моему было наплевать на всякие традиционные застолья, и он требовал вместо расходов на свадьбу дать взятку куда надо, чтобы ему выделили квартиру. Мы арендовали неплохую квартиру, в ожидании получения своей, но хозяин через некоторое время, поняв, что я беременна, предложил нам искать другую. К этому времени подошел день родов, и я разрешилась девочкой, которую назвали Нигяр. На время ожидания квартиры мы поселились у родителей Тофика. Квартира их находилась на первом этаже маленького дома. Подвал дома, как и большинство подвалов Баку, был заполнен водой. Всего было две комнаты и небольшое помещение во дворе. У Тофика были сестра, которая училась в институте нефти и химии и была хорошим математиком, и брат, который учился в медицинском институте и был чемпионом Азербайджана по теннису среди молодёжи.

Отец Тофика был зубным врачом, а мама — литератором, но работала в школе учительницей азербайджанского яыка, который благодаря политике коммунистов был предметом второго ранга. И это родной в Азербайджане язык. Вы могли иметь плохую оценку по азербайджанскому, но не имели права – по русскому.

Было много таких семей, которые вроде были успешны, а на самом деле жили по соседству с огромными крысами, бегавшими по ночам между этажами. Когда моя мать это увидела, то у нее чуть язык не отнялся. Её единственная дочь, прожившая всю жизнь в доме класса «люкс», по соседству с министрами, композиторами и учёными, будет жить по соседству с крысами и в почти антисанитарных условиях! Но тут уж извольте, я сама сделала выбор и всю жизнь потом сомневалась в правильности.

И сюда пришлось привезти после больницы маленькую Нигяр.

Мать Тофика была женщиной властной и управляла семьёй и мужем, которому было на все наплевать, поел — и за газету, а когда было больше времени, то играл в нарды с соседями. Родственников, занимающих высокие посты и способных подтолкнуть нас в очереди на квартиру, не было. И денег, чтобы дать взятку кому надо, пока не было. А еще отец Тофика был коммунистом и боялся, что его могут за взятку посадить. Один раз чуть и не посадили. Он как-то насолил во время партсобрания заведующему поликлиникой, а тот подговорил одного из больных после лечения дать доктору десятку, а мой свёкор как раз нуждался в деньгах в ожидании зарплаты и взял. А больной написал заявление, что у него доктор требовал денег. Чуть не посадили на пять лет. Хорошо, что его старший сын, т.е. мой муж, изучил систему правопорядка в республике и имел друзей в прокуратуре, которые замяли дело и пригрозили заведующему, что в следующий раз самого посадят. Ну вот, я вынуждена была некоторое время жить с новыми родственниками под одной крышей, вернее, во дворе, где нам было устроено некоторое подобие жилья, комнатка с кухонькой и туалетом. Частые встречи с моей свекровью не шли мне на пользу. Она, как и многие свекрови, считала, что ее сын мог бы выбрать себе жену и покрасивее. Ей не нравилось многое из того, что я делала. Мы в целом были из разных социальных слоев, и моя свекровь считала себя более талантливой, чем я и моя мать.

Она писала стихи, но не была признана. Она знала, как надо воспитывать детей, но это не совпадало с моим видением. В общем, мы были в состоянии натянутом. Была ещё одна деталь: я уже вышла замуж, а ее дочь, такой талантливый математик, никак не могла устроить свою жизнь. В общем, ничего из ряда вон выходящего. Каждый использовал ситуацию в своих интересах. Свекровь украсила свою жизнь внучкой и заботой о ней, часто повторяя, мол, вот поставлю на ноги Нигяр, а потом умру, и при этом роняла слезу, особенно когда был кто-нибудь посторонний. Мне же надо было завершать обучение в университете, а потом писать кандидатскую диссертацию. Вместе мы прожили семь месяцев, и теперь, по прошествии многих лет, когда уже нет в живых ни моей матери, ни свекрови, я часто нахожу много положительного и поучительного для меня. Например, шикарный рис к плову меня научила готовить моя свекровь.

А муж мой относился ко всем перипетиям как ко временному явлению, которое надо перетерпеть. Условия, в которых он жил начиная с семнадцати лет, сразу после поступления на механический факультет политехнического института, который он выбрал сам, потому как это была непрестижная профессия и там не было большого конкурса, укрепили его дух и сделали бойцом. Он научился шить, чтобы подрабатывать, играл в шахматы на деньги, добавляя к мизерной стипендии, и, главное, научился играть на гитаре и петь застольные песни, чтобы его приглашали на студенческие вечеринки бесплатно. Видимо, всё это меня к нему и притянуло. И вот в 1974 году я завершила свою диссертацию и получила ученое звание кандидата наук, в том же году нам дали квартиру вне очереди (Тофик дал взятку в полторы тысячи рублей, что по тем временам составляло почти пять тысяч долларов) в новом районе, который назывался Ахмедлы. Друзья наши шутили:

- Ахмедовы теперь живут в своем имении Ахмедлы.

А тут — ни воды, часто нет электричества, отопление — одно название.

Наша дочь Нигяр осталась жить у бабушки, чему обе были жутко рады. Удивительно, девочка, жившая под присмотром бабушки, когда любой каприз выполнялся тут же, выросла самостоятельным человеком, способным заставить себя похудеть на 15 кило, работать в двух местах и управлять своей семьей.

В этом же году скончался мой отец. Ему было 72 года, а в 1975 году у нас родилась вторая дочь. В то время нельзя было определить заранее пол ребенка, и мы задумали, что если мальчик, то назовём его Абдурахманом, а если девочка — то Солтанханум.

Муж обменял нашу двухкомнатную квартиру в новостройке на однокомнатную в хорошем районе, а затем, с согласия моей матери, обменялся с ней квартирами, и я вернулась в дом моего детства. И вообще муж мой всегда был мастак на различные комбинации, что меня, естественно, коробило: как же, почти королевских кровей — и всякие там плебейские штучки! Но и бороться против, а тем более отказываться от результатов я не имела сил.

И вот в один прекрасный день, когда мы окончательно переселились в мамину квартиру, а она находилась за углом от дома, где жили родители Тофика, он пошел к ним, поблагодарил их за то, что они долгие годы, пока мы налаживали жизнь, смотрели за нашим ребенком, собрал вещи дочери, взял ее на руки и ушел, сказав матери, что теперь Нигяр будет жить с родителями.

А дочери нашей было уже почти восемь лет, и она училась во втором классе школы напротив, как и я, как ее отец, тетя и дядя, и где бабушка была учительницей.

Наша жизнь потихоньку налаживалась. Дети росли, отношения с родителями были в пределах нормального. Продвижения были и по службе. Я заведовала отделом в академическом центре биологических исследований и, благодаря кандидатской степени, имела хорошую зарплату. Тофик работал заведующим отделом экспертизы изобретений и получал зарплату из Москвы. У него было бюро в центре города и персональный автомобиль с шофером. Мы имели замечательную квартиру и собственные «Жигули».

Казалось бы, живи и радуйся. Но так думать — значит не знать моего мужа. С момента, как все наладилось, ему стало неинтересно. Как он сам говорил — «вожжа под хвост». И наступил новый этап в нашей жизни. В 1982 году Тофика решением правительства республики назначили главным инженером престижной выставки на ВДНХ СССР «В семье единой». Конечной его целью стало любым образом переехать в Москву. Не имея высоких толкачей, для мужчины с семьёй и двумя детьми это было практически неосуществимо. Тофик понял, что для осуществления этого плана надо обязательно находиться в Москве.

Итак, в мае 1982 года Тофик уехал в Москву для монтажа выставочного павильона. Выставка находилась под неусыпным контролем Политбюро ЦК. Было указание продемонстрировать успехи советской власти и изобилие, и ещё раз изобилие. Все указания были выполнены, и настолько точно, что выставка вместо шести месяцев профункционировала полтора года. Открывал выставку М. Горбачев, будучи вторым секретарем ЦК. А Тофик получил тут же предложения по организации следующих выставок.

Укрепив официально своё право находиться в Москве, Тофик, помимо общественно-политической деятельности, вплотную занимался осуществлением нашего плана. Были наведены все мосты, благодаря которым я уже в начале 1984 года работала в паспортном столе одного из военных ведомственных домоуправлений. Предварительно мы официально развелись.

Я поехала в Москву, а Тофик с двумя детьми остался в Баку. Как ему и обещали, через шесть месяцев мне дали двухкомнатную квартиру в Подмосковье. Тофик продал квартиру в Баку, женившись на одной полненькой и денежной даме, а затем, забрав детей, приехал в Москву. Быстро сделал в квартире ремонт и купил мебель.

Яс детьми уже была в Москве, а Тофик еще в Баку. Через год он развелся и женился уже в Москве на одной нашей знакомой и получил московскую прописку. Наш план чуть было не прогорел после смены руководства в стране. Стали искать виновных во всех бедах, и ими оказались евреи и кавказцы. Спасло нас мое умение дружить. Все работники домоуправления собрались и написали письмо в мою защиту, кроме всего, я была избрана народным заседателем в суде.

В общем, от меня отстали, хотя это мне стоило выпадения клока волос на затылке. Правда, потом все заросло.

Итак, мы — москвичи. Я нашла новую работу в научно-исследовательском институте старшим научным сотрудником и недалеко от дома. Оставался последний, заключительный этап. Тофик развелся с последней женой, и мы воссоединились.

Теперь нам надо было устраивать детей. Мы не были сторонниками получения диплома о высшем образовании любыми путями и поэтому искали хорошую профессию для Нигяр. Наконец мы пришли к решению, что лучшее — это медицинское училище. Закончит дочь его, будет иметь профессию медсестры, и если будет иметь желание, то продолжит учебу, а если нет, то может идти работать. Итак, мы общими усилиями поступили в медицинское училище при Кремлёвской больнице.

Следующим этапом была наша младшая дочь.

Еще будучи в Баку, она проявляла способности к танцам и гимнастике. Решили серьезно заниматься классическим танцем. Как только ей исполнилось девять лет, мы подали документы в училище Большого театра и были приняты на подготовительное отделение. Надо было каждый день приезжать из Подмосковья на электричке на занятия и ждать ребенка на улице. А тут, как назло, пошли сильные холода. Теплой одежды у нас не было. Тофик — в лёгкой курточке, а снизу все, что было в доме шерстяного, и несколько часов на улице. Грелся он в гастрономе на Комсомольском проспекте, напротив метро «Фрунзенская», и, как он смачно рассказывал, рядом в пельменной, со шкаликом коньяка и двойной порцией пельменей со сметаной.

Через год интенсивной работы на подготовительных курсах, а также в частном порядке с замечательным репетитором наша дочь поступила в балетную школу Большого театра, которую закончила с отличием и была единственной девочкой, получившей контракт в кордебалет Большого.

Буквально в начале перестройки Тофик решил порвать с госслужбой и уйти в индивидуалы. Один из его друзей имел в Подмосковье цех по выпуску модных брюк и рубашек. Он предложил Тофику резать дома ткань по лекалам. К нам привезли необходимые для этого стол с прорезями, ножи и точильный камень.

Труд это был адский — резать мокрую ткань в двадцать пять слоев по лекалам руками. Ножи то и дело тупились. Их надо было точить, а потом резать и резать. За комплект платили рубль.

Попробовав этот метод зарабатывания денег, Тофик решил, что вполне способен создать свое дело и работать на себя. Первым был торговый кооператив с друзьями из Баку. Затем аренда универмага и части рынка у одного из метро. Дела пошли, но это была только проба силы. Следующим этапом стал инженерный центр и реставрация здания, построенного в центре Москвы архитектором Жилярди. Набралась очень сильная команда. Заказы посыпались.

Тофик купил себе американскую машину и стал тратить деньги. Но в один вечер он вернулся домой совершенно расстроенный.

- Бандиты выкрали Сашу, — так звали его друга, — и требуют выкуп.

Я обомлела:

- Ты чего говоришь, какие бандиты, какой выкуп?

- Как в американском кино: приехали на большой машине с автоматами и забрали Сашу прямо среди дня на глазах у всех. Они даже лиц не закрывали. Ничего не боятся. А мне прислали письмо, что если завтра не принесу деньги, то получу его ухо.

- Что же ты будешь делать? — спросила я

- Понесу завтра деньги, Сашку надо выручать, а потом продам все к чертям собачьим, и мы уедем за границу.

- Как уедем? Зачем?

- Пойми, не спасать Сашу я не имею права, а дам деньги, то всё, с меня не слезут. Завтра выкрадут моих детей, тебя, меня самого, мне хорошо известна настырность горцев. А так все дела закрою – и в путь-дорогу. Тогда от нас отстанут. А там мы как-нибудь устроимся. Руки и голова есть, французский немного знаем, пробьёмся.

- А как же дочь младшая и ее учеба?

- А она будет завершать свое обучение. Вся проблема во мне. Как говорил Сталин, нет человека — нет проблемы. А с моим исчезновением и проблем не станет.

Так мой муж и сделал. Все продал, кажется, тем же бандитам или им подобным. И, включив все силы, начал искать лазейки для официального выезда из страны. Вскоре он купил стажировку во Франции, в провинции Бретань, где Торговая палата устраивала курсы для советских инженеров по изучению основ капиталистического ведения хозяйства. Стажировка была на месяц, но Тофик старательно занимался, и ему предложили остаться еще на один месяц, потом и на трёхмесячную практику. Здесь он познакомился с одним деловым французом, с которым зарегистрировал фирму и подал документы во французские органы на разрешение проживать во Франции как коммерсант. Через два месяца Тофик получил необходимые документы и выехал во Францию.

По приезде он сразу приступил к моим документам. Запросив разрешение на мой въезд как его жены, он получил отказ. Было только начало перестройки, и властные органы Франции ещё не создали правил въезда для граждан из стран бывшего Союза. Позже, в связи с огромным наплывом желающих эмигрировать, они будут в спешном порядке созданы. А нам приходилось все изобретать. Итак, адвокат сказал Тофику, что необходимо найти работу для жены или создать новый пост. Найти работу в стране, в которой несколько миллионов безработных, было невозможно. Мало того, создавая новый пост, вы обязаны предложить его сначала французу, и только если в течение тридцати дней не будет претендентов на этот пост, то можно предлагать иностранцу. Друзья, которых Тофик уже успел завести, посоветовали открыть пост повара русско-кавказской кухни. Так он и сделал и дал объявление в местную газету, что ищет квалифицированного повара русско-кавказской кухни, владеющего русским, азербайджанским и французским языками. Через тридцать дней, в связи с отсутствием кандидатур, местная дирекция труда дала разрешение на подписание контракта со мной. Что Тофик и сделал с удовольствием, сообщив об этом мне. Документы тут же ушли на оформление въездных виз.

После этого он организовал недельную туристическую поездку во Францию для меня и младшей дочери. Благо, было лето, и у ребенка были каникулы. Старшая наша дочь была уже замужем и родила нам первую внучку.

В общем, мы с дочерью прибыли в Париж и, немного погуляв по городу и пообедав с нашими давними друзьями, Микаилом и Тамарой Петросянами, которые торговали икрой и были родом из Баку, поехали в Ванн. Здесь нас ждала огромная работа: подготовить ужин на восемьдесят человек, да так, чтобы молва пошла дальше. Нам, правда, дали помощников, но работать пришлось два дня, чтобы все приготовить. В общем, все выли от вкусноты и пили несколько раз за наше здоровье, причем в основном как за красавиц.

Побыв еще пару дней, мы вернулись в Москву, а Тофик, довольный нашей работой, продолжил свои поиски помещения для ресторана.

В самом центре города он снял небольшое помещение, бывшую парикмахерскую для собак. Пригласил фирму и попросил сделать ему смету расходов. Она оказалась страшной. Двести тысяч франков. Тофик поблагодарил и стал думать, как же все устроить, ведь денег было всего сорок тысяч. Тогда он решил применить наши методы. Через одну знакомую, которая говорила по-русски и ужасно любила самые сальные ругательства, Тофик познакомился с молодым человеком, любителем выпить. Он с ним договорился сделать ремонт помещения вместе, но при условии, что на время работы тот прекращает пить, а потом они вдвоем пьют, сколько тому влезет. Мужчина никогда не работал с русскими, и ему было интересно попробовать.

Итак, витрины были заклеены, и работа началась. За десять дней помещение превратилось в симпатичный ресторан, правда, оборудование все было куплено некондиционное и старое, но денег хватило под обрез. Тофик расплатился с напарником и целый день с ним пил, а так как пили водку, а француз не был к такому готов, то на третьей бутылке заснул за столом.

Теперь, когда последний препон был ликвидирован, осталось только ждать разрешения на выезд, причём о существовании ресторана я ещё не знала. Разрешение пришлось ждать девять месяцев, очень символично. Но вот, наконец, все формальности были выполнены, и я, оставив в Москве двух дочерей и, главное, внучку Наилю, уехала в Европу за мужем. Следовать за мужем оставалось сильной стороной женщин нашего рода, хотя в моем случае я ехала, а вернее, улетала из России. В день прибытия во Францию мы пошли с Тофиком погулять, и, проходя в центре города мимо одной витрины, я обратила внимание, что на ней выставлены матрёшки. Я остановилась прочитать вывеску и обнаружила, что это ресторан, и он называется «В гостях у Гули»!!!

МЛАДШАЯ ДОЧЬ

Переехав жить во Францию, я как бы разделилась на две части.

Тело мое было ухожено на французский манер, а сердце обливалось кровью из-за оставшихся в Москве матери, двух дочерей и внучки. Москва в те годы представляла из себя некое подобие огромного рынка с абсолютно дикими нравами. Жизнь человеческая потеряла истинную ценность. Ограбить, изнасиловать, надуть стало нормой, зачастую безнаказанной. Брать взятки на всех уровнях власти превратилось в показатель преуспевания. Так вот, в этом бедламе остались жить мои близкие, и поэтому французский хлеб не шёл мне в горло.

Надо было думать о воссоединении семьи. В 1993 году летом к нам в ресторан зашли пообедать двое. Она оказалась из белой эмиграции и бывшей балериной. Разговорились, и выяснилось, что Сюзанна, так даму звали, может помочь устроиться нашей младшей дочери, которая уже закончила Московское хореографическое училище и танцевала в кордебалете Большого. Уже в сентябре я была в Монако и получила для дочери стажировку в Академии классического танца. В октябре, оформив необходимые документы, дочь приступила к занятиям. Все наши мысли устремились в сторону Монако, ведь мы жили в Париже, а это тысяча километров. И как это было у нас всю жизнь, помог случай, а скорее, как считает мой муж, безоговорочный фаталист, Господь Бог услышал нас и дал нам возможность оказаться около дочери. Произошло просто чудо. В один из приездов в Монако я встретила на спектакле директрису Академии танца, тоже из «белых», которая стала меня расспрашивать о том, какое у меня образование и что делает мой муж в Париже.

Я рассказала ей, что муж возит российских туристов на кладбище Сятой Женевьевы, что под Парижем, и этим зарабатывает на жизнь, и что раньше мы жили в Бретани и держали там ресторан.

«Это здорово, мне как раз нужна чета со знанием языков и навыками вождения автомашины, чтобы занять две вакантные должности в Академии». И сразу стала спрашивать, а согласна ли я.

Я ее попросила подождать до завтра, так как должна поговорить с мужем. На следующий день Тофик позвонил мадам и предложил устроить проверочный месяц. Мол, он приезжает в августе один и работает месяц. Если в конце окажется, что мы подходим друг другу, то к началу учебного года в октябре мы приезжаем и начинаем работать. Так и сделали, и к концу августа Тофик мне позвонил в Париж и сказал, чтобы я собирала чемоданы. Так мы оказались около нашей дочери, которая через короткое время была принята в труппу балетов Монте-Карло, где и встретила своего суженого.

В 1998 году мы стали готовиться к свадьбе.

ВНУКИ

К этому времени в Москве в семье нашей старшей дочери кипели страсти. Дело шло к разводу. А жили они в нашей квартире в Москве, которую мы с Тофиком обменяли на подмосковную, доплатив огромную сумму денег. В тот момент семья состояла из моей матери, перенесшей серьезную операцию и нуждавшейся в постоянном уходе, для чего мы наняли женщину, которая постоянно жила с мамой в её комнате; нашей старшей дочери, её мужа и нашей внучки Наили.

Когда Наиле исполнилось семь лет, она приехала к нам в Монако вместе с прабабушкой. В аэропорту, когда дед увидел эту худую, коротко остриженную девчушку в чёрных шортах и белой маечке, постоянно прижимающую руку к груди, его сердце заполнилось нежностью и любовью к первой своей внучке, хотя у него, видно, такое большое сердце, что там хватило места и для Никиты, внука от второго брака дочери, а особенно и для малышей младшей дочери — Намаете и Артюра.

А моя жизнь вновь заполнилась заботами, от которых я вроде только избавилась.

Я снова бросилась в океан забот, волнений и разочарований. Наиля имела талант к танцам, но была ужасно своевольна и ленива. Она все схватывала быстро, и ей становилось неинтересно. Начали мы заниматься в известной нам уже Академии танца в Монако, затем продолжили занятия в балетной школе Джона Неймайера в Гамбурге, и уже в самом конце – в балетной школе г. Манхайм. Но все кончилось тем, что Наиля вернулась в Москву.

Тофик считал вполне достаточным, что наша внучка в свои восемнадцать лет свободно владела четырьмя языками, работала на компьютере, умела плавать, править парусом и лошадью и, главное, была коммуникабельна и необычна внешностью, мало того, замечательно и своеобразно рисовала. Причём так интересно, что обложка моего первого романа на французском была украшена её рисунком. А мне всего этого было мало.

К этому времени у нас появились проблемы другого характера. Наша директриса в свои девяносто лет была сильным волевым человеком и требовала от окружающих полного подчинения. Принадлежавшая к старой российской аристократии, попавшей после революции 1917 года в условия французской демократии и равноправия, она с трудом дотерпела до момента, когда сумела выйти замуж за монегаска (т.е. гражданина Монако). Тут у неё и раскрылись черты Кабанихи. Очень осторожная с власть предержащими, она вела себя барыней с людьми, зависящими от неё, благо, законодательство княжества позволяет без особых мотивов выгнать на улицу любого сотрудника (знаменитый и единственный в Европе параграф «6»). Хуже всего вела она себя с детьми, родители которых не имели возможности платить полную ставку за обучение. Эти вообще превращались в рабов. Вынуждены бывали работать у нее дома и выполнять личные поручения. Вокруг все это видели, но молчали.

Но тут нашла коса на камень. Тофик, воспитанный в среде социальной справедливости, господствовавшей на улицах, где он вырос, взбунтовался. Он встал на защиту детей и несправедливо обиженных коллег. А меня все время била лихорадка от страха. Так и случилось. Поняв, что в лице Тофика имеет врага, наша хозяйка, использовав небольшую оплошность и беспрекословное подчинение детей, сфабриковала против нас дело и выгнала с работы без выходного пособия. Как мне кажется, именно с этого времени я и заболела. Но Тофика остановить уже было нельзя. Признавая только один принцип – «атака – это лучшая защита», он бросился в бой. Три года жизни, моих нервов и уйма денег ушли на то, что при всем на него давлении судья был вынужден признать нашу сторону правой. При этом обращение Тофика к самым высшим инстанциям власти позволили нам остаться жить в Монако в прекрасных условиях, дабы прекратить распространение негативных слухов.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ В МОНАКО

В нашей жизни, кроме военных действий, были и более приятные события. В Москве родился второй внук – Никита, а во Франции дети младшей дочери – Намасте-Люна и Артюр, ставшие украшением нашей старости.

А сами мы, после некоторой задержки в оформлении документов, получили предложение посетить дом для пенсионеров Монако. Тофику только стукнул 61 год, и мы получили право пользоваться благами, предоставляемыми пенсионерам. В Монако главой семьи считается мужчина!

Как и многие другие утвердившиеся у нас в мозгу понятия, почерпнутые нами, советскими людьми, из таких великих романов, как «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, дом пенсионеров должен быть местом убогим, жалким и почти трагическим. Вроде как ворота в другой мир.

Поэтому настрой наш был отрицательным, и шли мы туда без особой охоты. Нам нужно было познакомиться с условиями и принять окончательное решение.

А увидели мы совершенно противоположное. Огромный зал, весь в мраморе и с температурой в районе 18 градусов, а дело происходило в самый разгар лета, на Лазурном берегу, и жара стояла невероятная. Задышав глубоко охлаждённым воздухом, мы нашли свои отражения в зеркальных стенах довольно приободрёнными. Входная дверь за нами закрылась автоматически, как бы подтверждая технологическую демократичность заведения. Следующим, особенно приятным открытием, стала гувернантка, подбежавшая к нам как к самым желанным посетителям. Мадам пригласила нас сразу посмотреть нашу студию. Так здесь называют квартиры, предназначенные для проживания пансионеров (от слова пансион). Нас пригласили в один из лифтов и повезли на седьмой этаж. Выйдя из лифта уже на этаже, мы оказались в центре длинного коридора, затемнённого тонированными внешними стёклами алюминиевых оконных проёмов. Напротив лифта находился холл, уставленный лёгкой тростниковой мебелью, как бы ещё раз напоминая, что мы находимся на Лазурном берегу. Звуки шагов заглушал ковёр.

Дверь в нашу студию была тут же. Мы вошли в затемнённый коридор, и гувернантка, извинившись неизвестно за что, нажала на какую-то кнопку. Вдалеке с небольшим жужжанием стали подниматься жалюзи, и свет хлынул в пространство нашей студии. То, что мы увидели, подкосило нас окончательно.

Весь коридор сверкал зеркальными раздвижными дверями стенных шкафов. Справа была дверь в ванную, всю в удивительно мягких кофейных тонах. Кафель, ванна, унитаз, биде и большая раковина с зеркалом и подсветкой, сушилка для полотенец и обогрева ванной комнаты в холодное время – всё это вполне соответствовало понятию «евроремонт», модному в Москве.

Коридор выходил в небольшой салон, справа от которого за ажурной стенкой следовала спальня. Обе комнаты были обставлены мебелью единого стиля.

Но наши взгляды были устремлены дальше на террасу. С огромной террасы с выходом из каждой комнаты открывался феерический вид. На фоне лазурного моря и высокого голубого неба перед нами стоял на холме дворец принца, а под нами шумел Монте-Карло.

Завершалась вся эта красота небольшой летней столовой, а справа на террасе у выхода из спальной комнаты стояли шезлонги для принятия солнечных ванн.

«Господи, да ведь это же седьмое небо!» — вырвалось у меня, и по выражению лица Тофика я поняла, что положительное решение уже принято.

Таким образом открылась новая страница нашей совместной жизни в окружении добродушных, полных энтузиазма и хорошо ухоженных стариков, некоторые из которых родились ещё до первой мировой войны и, как ни странно, до сих пор сохранили добрую память о старых временах.

ЭПИЛОГ

И вот произнесены последние ритуальные тексты, и молодожены обмениваются кольцами. Все встают и аплодируют, а я реву как белуга, не могу себя остановить.

«Не позорь ребёнка», — услышала я шипение Тофика.

И, собрав все силы, стараюсь успокоиться. Ко мне подходит мой родственник, которого я, за отсутствием собственных братьев и сестер, считала с детства своим братом. Заурбек приехал на свадьбу нашей дочери всей семьёй из Германии, куда они эмигрировали в самый разгар «перестройки». Супруга его, Зоя, и дети относились ко мне как к очень близкой родственнице, что всегда помогало мне не чувствовать себя одинокой в этом мире после смерти родителей. Они окружили меня, обняли и стали целовать и успокаивать.

Тут я обратила внимание, что Тофик стоит один в стороне от всех и, как мне показалось, еле сдерживает себя, чтобы не последовать моему примеру.

Его любовь к детям была и остаётся сродни материнской. В принципе, все знали, что в нашей семье мамой был папа. Мыть детей – только папа, шить и штопать – папа, ходить в школу к учителям – папа… А тут его сердце дрогнуло. Даже за очками было видно, что глаза полны слёз. Мы посмотрели друг на друга, и мой взгляд успокоил его. Он меня вообще называл Ельциным, говоря, что я, как и он, человек экстремальных ситуаций.

Народ стал покидать кафедраль. Улица была заполнена солнцем и людьми.

Множество туристов щёлкали фотоаппаратами. Наша многолюдная процессия двинулась в сторону гостиницы «Лондон», где был заказан банкет.

Впереди процессии шёл Тофик за руку с Наилей. Была видна его решимость пройти, уже с внучкой, всё снова. Между ними был даже тайный сговор. Зная, что дед мечтал всю жизнь иметь, как она называла, «домик на колёсах», Наиля по секрету обещала ему, что, когда она вырастет и заработает много денег, то купит такой домик, и они поедут в путешествие по Европе.

«Конечно, и бабу возьмём с собой», — добавила Наиля.

Дай-то Бог. Я только вернулась из поездки в Баку, куда была приглашена на свадьбу. Вернулась совершенно изумлённая.

Не буду рассказывать, какие дома, улицы, магазины и переполненные рынки. Не буду рассказывать, какая фантастически вкусная еда была на свадьбе. А как все танцевали, и какие красивые люди.

Главное, меня тронуло то, что в автобусах молодёжь уступала мне место, и в целом среда обитания в Баку стала неагрессивной. На улицах люди, по крайней мере мне, улыбались, и можно было гулять до самого позднего времени без страха быть ограбленной.

И вот я надеюсь, что, может, всё это и натолкнет нас на мысль завернуть наш «домик на колёсах» и завершить круг именно в точке отправки в долгое путешествие по жизни.

Тофик и Гюльзар АХМЕДОВЫ.

Подготовил к публикации

К. АЛИЕВ.