Поэт Бадрутдин Магомедов уже выступал в нашей газете как этнограф и тюрколог, исследовавший исторические корни кумыков в Венгрии, а венгров — на Кавказе и в Дагестане. Он бывал на берегах Дуная и сам убедился в бесспорности общего кипчакского прошлого в происхождении обоих народов, ощутил, посетив две венгерские области Малую и Большую Куманию, тюркские корни в именах, фамилиях и географических названиях. Вместе с профессором Будапештского университета Иштваном Конгуром Мандоки собирался написать об этом книгу...
Но оказалось, что все эти годы подспудно и не видимо для мира шла и другая, поэтическая работа: Бадрутдин переводил на кумыкский язык один из шедевров мировой литературы — шекспировского "Гамлета". Нынешней весной великая трагедия, графически оформленная художником Эриком Лубьяновым, вышла в Дагестанском книжном издательстве.
Значение этого события и для самого переводчика, и для культурной жизни республики трудно переоценить. Поэтому теперь совершенно новыми глазами смотришь на своего старого знакомого, известного поэта, и так же заново представляешь его читателям. Итак...
- Бадрутдин, сначала, пожалуйста, не о Шекспире, а о профессоре Иштване Мандоки. Неужели его неожиданная смерть так и оставит планами замысел вашей книги о родственных связях и общих корнях венгров и дагестанцев, о кипчакском этносе от Алтая до Дуная?
- Нет, конечно, книга будет. Только не двух авторов, а одного. Я посвящу ее своему другу, единомышленнику и несостоявшемуся соавтору Иштвану Мандоки. В книге теперь, конечно, будет больше прозы и поэзии, чем чистой этнографии и истории. И называется она — "Оборванное стремя", а главы такие — "Подкова", "Стремя", "Светильник"... Не перестаю удивляться, как много схожего и общего в наших традициях, обычаях, в искусстве и в народном творчестве. Я должен написать и напишу о дагестанской прародине венгров.
- Хочется пожелать тебе довести и это дело до конца, и чтобы новая книга стала событием европейской тюркологии. А пока мы имеем событие в дагестанской поэзии — твой перевод "Гамлета" на кумыкский.
- Лично для меня родство этих книг, нынешней и будущей, несомненно. Оно — во взаимосвязи культуры и истории, в демонстрации огромных возможностей моего родного языка.
- К языковым проблемам мы еще вернемся, без этого разговор о переводческом труде невозможен. А вот как ты вообще занялся Шекспиром? Жил себе поэт, бывший моряк, писал лирические стихи и афоризмы типа "Ветер не всегда дует так, как хотят корабли" и вдруг перевел "Гамлета". Или ты изначально был озабочен тем, насколько кумыкский язык способен передать богатство огромного шекспировского словаря?
- Нет, философские и языковые проблемы осмысляются долго, трудно и, в основном, потом, а чтобы это осмысление произошло, для этого нужен материал, то есть сам перевод. А вот чтобы состоялся перевод (или хотя бы начался!), нужны вполне прозаические побудительные причины, например заказ. Вот и я обратился к "Гамлету" по заказу Натальи Борисовны Захава, дочери известного советского актера и режиссера, руководившей в 1978-1981 годах кумыкской студией при Московском театральном училище имени Щукина.
- А как она нашла тебя из Москвы?
- Так я сам был тогда в столице, преподавал в той студии кумыкский язык и сценическую речь, три года работал по приглашению Министерства культуры РСФСР и постоянно общался с Натальей Борисовной на правах младшего коллеги.
- Для чего нужны занятия сценической речью, понятно: это для того, чтобы актера слышали в зале. А чем была вызвана необходимость преподавать студийцам язык вообще? Они что, плохо знали кумыкский?
- Занятия языком были необходимы, чтобы актеров их зрители могли не просто услышать, но и понять. В нашей студии при Щукинском училище были студенты — представители разных диалектов кумыкского — каякентского, бабаюртовского, буйнакского. А актеру музыкально-драматического театра нужно владеть литературным языком, чтобы быть понятым всеми.
- Ну и как ты сам этой нормой овладел? Или для этого было достаточно родиться и вырасти в Какашуре?
- Для этого нужно было закончить школу-интернат, где были дети из самых разных кумыкских районов, а потом еще много лет специально заниматься кумыкским языком и литературой. Конечно, эти знания и качества не врожденные, а воспитанные, приобретенные.
Ну, в общем, я преподавал родной язык в кумыкской театральной студии и взялся (знаешь, есть такая смелость от незнания!) перевести отдельные главы "Гамлета" к ее дипломному спектаклю. Нужен был сильно сокращенный вариант великой шекспировской трагедии, даже ее отрывки.
- Тебе хоть не за месяц до премьеры об этом сказали?
- Нет, Наталья Борисовна подъехала ко мне с этим безумным предложением за полтора года до выпускного спектакля.
- Почему же "безумным"? Ты же согласился, взялся за дело и в конце концов книгу выпустил. И еще кумыкскую студию 1981 года.
- Так-то оно так, но между этими событиями прошло 15 лет! И все эти годы Гамлет (это уже без кавычек) меня не отпускал. Это была такая долгая и тяжелая работа, что если бы я представлял ее масштабы в 1980 году, когда все это затевалось, то вряд ли бы согласился.
- Но тогда ты этого, слава богу, не знал и отдельные главы шекспировского шедевра все же к сроку перевел.
- Да, успел! И спектакль прошел прекрасно, и все наши студенты дипломы получили.
- И кто играл принца Датского?
- Гамлетом был Имам Акаутдинов, он и сейчас играет в Кумыкском театре, и знаменитый монолог "Быть или не быть?" помнит до сих пор. В том спектакле были заняты еще Скандарбек Тулпаров, нынешний главреж Русского театра имени М. Горького, Барият Джумакаева, только что получившая звание заслуженной артистки Республики Дагестан, с чем я ее сердечно поздравляю, артист Кумыкского театра Басыр Магомедов, комик, но тогда он был крайне серьезен... Думаю, что той студии повезло с творческой судьбой и в начале, и дальше.
- Тебе тоже грех жаловаться — вот вошел в историю кумыкской литературы. А если серьезно, то до тебя Шекспира на кумыкский переводили?
- Да, в 30-е годы в Дагестане был сделан первый перерод, но не "Гамлета", а "Отелло" и "Ромео и Джульетты". Его автором был поэт, театральный деятель и переводчик Темирболат Бийболатов. Маленькой брошюркой, напечатанной еще латинской графикой, этот труд издали.
- То есть тебе эта работа помочь не могла?
- Ну, это что считать помощью. В моем случае поддерживало сознание, что кто-то из земляков на это вообще отважился, а это сильно помогало, не давало отступать. После этой книжечки я взялся изучать уже известные тюркские переводы "Гамлета" — узбекский, казахский, татарский, азербайджанский... Они меня не устроили. Какие-то похожие друг на друга в своей буквальности, как подстрочники. Мне они показались суховатыми, если не сказать более резко.
Естественно, проштудировал переводы трагедии на русский язык. А их, только широко известных, около десятка, а всего больше тридцати! Изучал лучшие варианты настолько основательно, что скоро мог соглашаться или не соглашаться с чужими оценками, скажем с тем, что перевод К. Романова (1899 год) рыхловат и бесцветен, не укладывается в пятистопный шекспировский ямб, что М. Лозинский (1933 год) поражает своей точностью, но пристрастен к устарелым книжным словам и оборотам. А вот А. Радлова (1937 год), отвергая архаизмы, впадает в другую крайность и сводит Шекспира с Олимпа на грешную землю. Именно у нее Гамлет мог сказать Лаэрту: "Если будешь горло драть, я зареву не хуже".
По-моему, это так же неприемлемо, как и произвольные толкования и разбавление шекспировских образов и атмосферы литературным гладкописанием. Так, у А. Соколовского (1883 год) вторая песня Офелии начинается как душещипательный романс:
В Валентинов денек,
Только зорька зашла,
Я к тебе, мой дружок,
Валентиной пришла!
- Самое время сказать, что чужие переводы тебя не устроили и ты обратился напрямую к Шекспиру.
- Увы, напрямую к нему я обратиться не мог, так как английского не знаю. Но на мое счастье, известный русский советский шекспировед Михаил Михайлович Морозов, высоко ценимый англичанами, в свое время сделал и издал высокохудожественный подстрочник "Гамлета", который снабдил еще и огромным количеством комментариев (более 400!) к тексту трагедии. Вот его-то я взял основой своего обращения к Шекспиру, а для соразмерности отдельных частей текста руководствовался переводом Бориса Пастернака (1940 год). Его я считаю лучшим, хотя он тоже не лишен некоторых огрехов.
- Пастернак-то чем тебе не угодил?
- Повторяю, мне он нравится больше всего, но я согласен, когда его упрекают, например, за прямой перенос действия трагедии в Англию, неоправданные обращения "лорд", "милорд", "леди", "сэр". По-английски это нормально, но на других языках звучит слишком уж адресно. А "Гамлет" выходит за рамки национального, поднимается до общечеловеческих проблем, и мне такой адрес мешает. Да и в самой пьесе дело происходит в Дании.
Если продолжить театральную аналогию, по которой режиссер должен раствориться в актерах, то переводчик должен раствориться в авторе, ни в коем случае не навязывать ему свою точку зрения. Существует грань и та мера художественности, переходить которую нельзя, даже объясняя это необходимостью точности.
- Как в таком случае ты оцениваешь свою работу?
- Оценивать не могу, так как, видимо, сильно пристрастен. Сравнить могу.
- С чем же?
- Хотелось бы, чтобы кумыкский текст был словно прозрачный занавес между подлинником и зрителем.
- А кто первым оценил твой перевод?
- Конечно, студенты кумыкской студии из Щукинского училища 1981 года выпуска — они с моей трактовкой согласились. И не думаю, что из-за того, что я у них преподавал. Наталья Бори-совна Захава, не понимая ни слова, оценила ритм и монументальность перевода. А из поэтов первый ободряющий отзыв сделал Аткай Аджаматов, он сказал, что выучил несколько монологов наизусть.
Ценные замечания принадлежат Джангиши Хангишиеву, преподавателю ДГУ, одному из лучших нынешних знатоков кумыкского языка. За что я ему душевно благодарен.
А первую рецензию сделал Абдулхаким Аджиев, доктор филологических наук, завкафедрой фольклористики Института истории, языка, литературы и археологии ДНЦ РАН. Все эти отзывы относятся к 1982 году, и мне остается надеяться, что за последующие 14 лет работы я ничего не испортил.
- Предлагаю помочь тем, кто не знает кумыкского языка, но хочет убедиться в художественных достоинствах твоего перевода "Гамлета".
- Был бы рад, но как?
- Ты согласен, что необязательно пить весь кувшин, чтобы оценить вкус вина. Достаточно одного глотка.
- Когда как! Но в основном согласен.
- Тогда берем начало одного, самого известного монолога Гамлета "Быть или не быть?" из третьего акта и конец другого "Порвалась дней связующая нить:"в конце первого акта, и ты объясняешь, как и какие эквиваленты в кумыкском языке ты нашел.
- Итак, "Быть или не быть?", насколько я знаю, это дословно переведенное английское выражение "to be or not to be". Но это не единственный вариант. Переводят еще и так: "жить иль не жить", "жизнь или смерть". Но "быть или не быть" звучит чаще всего. Так, кстати, у Пастернака, Гнедича, Лозинского и других переводчиков.
У меня было девять вариантов начала знаменитого монолога, окончательным стало:
Я оьр, я кёр болмакъ...
Глагол "оьр болмак" по-кумыкски имеет несколько глубоких значений: быть выше, достойно жить, подняться, возвыситься. "Кёр болмакъ" не уступает ему по значимости: пасть на дно, уйти в небытие, оказаться на дне могилы. Так что в моем истолковании принц Гамлет, узнавший о страшной гибели отца и о предательстве его памяти матерью, о всей закулисной грязи королевского дворца, спрашивает себя: подниматься ли для борьбы или уйти, раствориться? По-моему, это сильнее, чем "жизнь или смерть", "жить или не жить" и даже "быть или не быть". Не правда ли?
Теперь вторая часть твоего вопроса — о распавшейся цепи времен, которую Гамлет не знает, как соединить. В подстрочнике Михаила Михайловича Морозова в этом месте говорится о помутневшем времени, свалившемся принцу на голову. Мне, кажется, удалось найти достаточно емкий, образный и понятный читателю эквивалент, и Гамлет у меня говорит буквально следующее:
"Помутневший поток жизни вышел из русла, а направить его обратно выпало на мою голову".
Легко представить, как непосильна эта задача — загнать в прежнее русло вышедший из берегов поток.
Клянусь, что столь же терпеливо и добросовестно я переводил каждую строчку великой трагедии. Для этого у меня было достаточно времени — 15 лет. Домашний фольклор нашей семьи сохранил случай, когда я, проработав целый день над шекспировским текстом, настолько увлекся им, вернее, он настолько завладел мною, что выйдя из лоджии, где стоял мой стол, я вдруг заговорил величественно, как король (чем до крайности удивил жену и маленьких тогда дочек):
Что там на ужин есть у нас? Ужель все тот же калмык-чай?
- Этому легко поверить... Но давай вспомним, что "Гамлет" неисчерпаем, а принц Гамлет современен всегда, во все времена. Поэтому неудивительно, что мы можем говорить о нем еще час, и вечер, и день. Напоследок еще два вопроса. Ты чего-нибудь боялся, работая над этим переводом? Вернее, чего ты боялся больше всего?
- Боялся, что не смогу совладать и совместить в одном произведении величие и монументальность английского текста и речи с живостью, эмоциональностью и образностью тюркского языка. То есть боялся написать какой-нибудь вариант "Тысячи и одной ночи". Этакие занятные приключения с фехтованием в старинном замке Эльсинор. Упаси Аллах, потратить на это столько времени.
А еще боялся, что у меня не хватит сил допечатать самому чистовик перевода на машинке. 207 страниц машинописного текста я осилил дня за четыре и еле поднялся, не чувствуя ни рук, ни спины.
- Чего ты ждешь от "Гамлета" дальше?
- Буду ждать, когда Скандарбек Тулпаров вспомнит молодость и поставит пьесу в Кумыкском театре. И наконец-то допишу стихотворение, посвященное принцу Гамлету. Его начало, увы, невеселое:
Когда честь спит, Просыпается и мстит зависть...
Но ты же сам напомнил, что эта тема неисчерпаема и всегда современна.
газета "Новое дело", 9 мая 1996 г. Махачкала