Проклятия и благопожелания в кумыкском фольклоре

Мифологические истоки проклятий, где отражена твердая вера народа в исполнение проклятия, особенно если оно произнесено демонологическим существом, духом и т.п., хорошо отражены в демонологических устных рассказах типа быличек, побывальщин. Так, в целом ряде сюжетов об Албаслы она проклинает, чтобы в том или ином навредившем ей роду не осталось ни одного мужчины (т.е. род как таковой исчез) или чтобы в роду не оставалось в живых больше одного мужчины и, согласно верованиям, это неотвратимо происходило. В другом аналогичном произведении Албаслы проклинает покусившегося на ее жизнь Калавзара, чтобы он стал канлы (кровником) принадлежащего ему леса, и тот, отличавшийся мужеством, бесстрашием, все же не решился больше ходить в лес — настолько была сильна вера в действие проклятия. С принятием ислама на языческие верования напластовались мусульманские, проклятия уже связывались с шайтанами, джинами и тоже считались неотвратимыми, если не принять оберегающих мер: чтение дуа (молитв) и т. п.

У кумыков бытует проклятие: "Чем останется девушка (дочь), пусть лучше в большом доме останется лед!" (Къыз къалгъынча, уллу юртда буз къалсын!). Без привлечения мифологической сказки, смысл проклятия не совсем ясен: оно дано как резюме, как мораль к сказке о людоедке, которая съела весь скот, хотела съесть даже своего брата. По-видимому, позднее в патриархальном обществе это проклятие приняло иное осмысление: рождение дочери может привести к неприятностям — ее могут похитить, может и сама сбежать замуж...

О том, что проклятия еще в древности (даже без высказанных собственно проклятий) содержали символическое значение, свидетельствует рассказ об Албаслы: обманом разузнав у детей хозяина дома, где находятся ее волосы, она бросила детей в казан, где варилась буза, затем взяла треножник, повернула его вверх ножками, ударила об угли камина и исчезла. То, что она проделала с треножником, обозначало: как у этого перевернутого треножника три ножки, пусть и в вашем роду не будет больше трех мужчин-опор. Как говорят информаторы, в их роду не было больше трех мужчин1.

Были также благопожелания, обращенные к объектам природы. Например, реке Ярыксу посвящена такое слава-благопожелание:

Называют тебя — ртуть-река

2

О, Ярыксу, Ярыксу!

3

Один старец, увидев огромный дуб у дороги, дарящий путникам прохладу, сказал:

Пусть твои корни неба не увидят,

Пусть твоя вершина землю не поцелует!

4

[

читать в оригинале

]

Если с силами, объектами природы были связаны несчастья, беды, то их могли и проклинать. Например, женщина, близкий человек которой утонул в реке Койсу (Сулак), причитая, так прокляла реку:

Да стать ей льдом, чтобы на санках кататься!

5

[

читать в оригинале

]

Чтобы умилостивить явления природы, животных, птиц, которые якобы могут навлечь на людей несчастья, исполнялись специальные благопожелания, носящие и характер заклинаний. Так, согласно поверью, крик совы предвещает смерть кого-нибудь из членов семьи и, в случае ее крика вблизи дома, чтобы "задобрить" птицу, хозяин ласково произносил:

Чтобы осуществились твои желания!

6

"По преданию, — пишет С.Ш. Гаджиева, — ласточки в теплых краях оставили слепую мать по имени Юмурчук. Возвращаясь осенью в теплые края, ласточки должны принести ей привет от жителей горной страны и пожелание здоровья и исцеления больных глаз. Если Юмурчук не получит привета, она может навлечь па страну проклятье. Именно поэтому ласточку не только приветливо встречали, но и просили ее передать привет матери. С этим поверьем связан дошедший до нас отрывок из стихотворного обращения кумыков к ласточке при ее прилете:

Что мы спрашиваем о ее здоровье."

7

Значительное место принадлежит проклятиям и в относительно поздних песнях: мать, заподозрив сына в трусости, обычно проклинает его, говорит, чтоб в него "угодила не стрела, а (пушечное) ядро", чтобы ее "белое молоко, которым кормила, пролилось красной кровью" и т.д.; а когда сын, на самом деле показавший себя в бою как достойный мужчина, умирает, она проклинает врагов: "Чтоб у того, кто поднял на тебя руку, мать так же выла, как я"; чтоб у него "тонкая кишка стала пищей для волков, толстая кишка была на девяносто частей изрублена" и др.

По-видимому, проклятия использовались и не по прямому своему назначению, а для предотвращения какого-либо нежелательного поступка, т.е. чтобы близкий человек, испугавшись свершения проклятий, поняв, к чему может привести то, что он намеревается совершить, не пошел на этот шаг. К такому предположению приводит анализ баллады об Азнауре8.

Князь Хамза посылает Азнаура в опасную поездку; герой спрашивает у отца, затем у матери, у сестры, что они скажут ему о его намерении ехать; все они просят его не ехать, если же он все-таки поедет, желают ему благополучного возвращения; наконец, он идет к жене, "от проклятий которой никто еще не спасся", она тоже предлагает ему не ехать, когда же Азнаур говорит о своем решении ехать, она проклинает его страшными проклятиями:

шахалае

9

закружится!

Азнаур все-таки выезжает и, как говорят некоторые сказители, он действительно погибает.

При первом укладывании ребенка в люльку (бешик) говорили заклинание-благопожелание:

Да быть тебе дорогим для людей!

10

[

читать в оригинале

]

Когда ребенок только начинал ходить, делали специальную вертушку, чтобы ребенок, держась за нее, мог ходить, кружиться, не падая. При кружении ребенка в этой вертушке, помогая ему, напевали:

Да возглавлять тебе государство!

11

[

читать в оригинале

]

Вся жизнь кумыка была, можно сказать, регламентирована многочисленными табу, морально-этическими нормами, которые выражались не только в поведении, в действиях, но и словесно — в благопожеланиях, в "оберегающих" выражениях, фразах и т. п.

При рождении ребенка традиционно говорят Оъмюрлю-насипли болсун! — "Пусть будет жить долгие годы и счастливо!". Наряду с типологически общими для многих народов пожеланиями, выражениями, использовались и национально-специфические, например: при наречении именем говорили Аты булан къарт болсун! — "Пусть он со своим именем проживет до старости!"

Особенно много устоявшихся формул-благопожеланий говорится при женитьбе, на свадьбе и после нее: Уланлы-къызлы болсун; Уълюшлю-пайлы болсун! — "Пусть (молодые) будут иметь сыновей и дочерей", "Пусть будут иметь (во всем) свою долю!"; Яхшы сагьатда болсун! — "Пусть в добром часу совершится!" (ср. русск, выражение "В добрый час!"); Къуш къутлу болсун! — "Пусть утро будет встречено с радостью" (видимо, речь идет об утре после брачной ночи); если такое благопожелание произносил неженатый человек, жених как бы в шутку говорил Арты сагъа ярашсын! — "Пусть после (моей свадьбы) будет и твоя!"

Если навещают больного, говорят Тенгирим савлукъ берсин! — "Пусть мой Тенгири здоровья даст!"; при уходе от больного Мен гетгендей аврувунг да гетсин! — "Как я ушел, пусть и болезнь твоя уйдет!"; при навещании выздоровевшего говорят Къыйналгъанынгны Аллагъ зувапгъа язсын! — "За страдания твои пусть Аллах вознаградит!". Если человек получал травму при аварии, говорят Аллагь хатаргъа берекетин бермесин! — "Пусть Аллах не даст изобилия (продолжения) несчастным случаям!"

При посещении вернувшегося из заключения принято говорить Шу балагьдан къутулгъан йимик гьар балагьдан да къутулгъун — "Как избавился от этой беды, да избавиться тебе и от любых других бед".

Если рассказывают об увиденном сне, слушающие говорят: Юсуп пайхаммар яхшылыкъгъа ёрасын! — "Пусть пророк Юсуп (Иосиф) предречет (этот сон) к хорошему!" (одним из чудесных способностей этого пророка считалось толкование и предречение снов). При рассказывании ночью о сновидении почему-то говорили: Къалкъыбашда бирев бар — "На крыше кто-то есть".

Если человек встретит работающего, говорит Иш къолай болсун — "Пусть работа ладится!"; при встрече трапезничающих говорят Аш татли болсун! — "Пусть еда вкусной будет!" или Берекет берсин! — "Пусть будет баракат (изобилие)", на что отвечают тоже благопожеланием Берекетли болгъун! — "Да быть (и) тебе с берекетом!". После трапезы гость говорил хозяевам:

Алгьамдулиллах

12

[

читать в оригинале

]

При встрече утром говорят Танг яхшы болсун! — "Пусть раннее утро будет хорошим (благополучным)!", причем такому приветствию, очевидно, придавалось особое значение, ибо в Кумыкии был обычай, согласно которому представители подданных шамхалов, других князей по утрам специально шли к ним пожелать доброго утра. При посещении кого-нибудь вечером говорят Геч яхшы болсун! — "Пусть позднее время будет благополучным!", при уходе — Гечегиз яхшы болсун! — "Пусть ночь ваша будет благополучной!", на что традиционно отвечают Яхшы гечели болгъун! — "Да быть и тебе при благополучной ночи!".

Много устоявшихся благопожеланий, естественно, говорят на праздниках, произносят их и при новоселье (Эсен яишгъыз! — "Да жить вам при благополучии (при здравии)!"), при покупке чего-либо нового (Эсен юрютюгюз! — "Да использовать вам при благополучии!"), в том числе при покупке новой одежды: Эсен гийгин! — "Да носить тебе при здравии!", при этом, бывает, полушутливо добавляют Досунг чечсин! — "Пусть любимая твоя снимет (разденет тебя)!"

Боязнь смерти тоже диктовала произношение традиционных оберегающих формул, что было особенно распространено среди женщин: если сообщалось о чьей-либо смерти или вообще заходила речь о покойном, говорили Айтгъан ерден арекде болсун! — "Пусть такое будет вдалеке от места, где об этом сказано!"; Мунда чычкъан оьлсюн! — "Пусть здесь мышь умрет!"; Ташгъа оьлчев болсун! — "Пусть (покойник, смерть) будет меркой для камня!", т.е. не будет навлечена смерть живым. При выражении соболезнования родственникам усопшего говорят — "Пусть Аллах помилует его"; при уходе после выражения соболезнования говорят Арты хайыр болсун — "Пусть в дальнейшем будет благополучие"; после поедания поминальной пищи говорят Жанындан садагъа болсун! — "Пусть станет (еда) садакой (милостыней, жертвоприношением) для его души".

Таким образом, бытовал и во многом продолжает бытовать и ныне целый комплекс традиционных выражений, формул, вкупе с соответствующими нормами поведения, действий, представляющие своего рода народный морально-этический кодекс, соблюдение его норм, регламентации высоко ценилось обществом, а нарушение рассматривалось как признак или невежества, невоспитанности, или грубости, пренебрежения родными традициями.

Как и у других народов Кавказа, в прошлом у кумыков, очевидно, достаточно хорошо были развиты тосты, но с принятием ислама, надо полагать, их развитие было приостановлено, и ныне мы собственно тосты фиксируем в ограниченном количестве, причем в виде небольших формул-пожеланий типа: Аш болсун! — "Пусть (употребляемое) будет (хорошей) пищей!"; Оьмюрлю-насипли болсун, уланлы-къызлы болсун! — "Пусть долго и счастливо жить будут, пусть сыновей и дочерей иметь будут!" (адресуется молодоженам); Гьар заманда да шулай яхшылыкъларда ёлукъма насип болсун! "Пусть посчастливится (нам) всегда по таким хорошим событиям встречаться!" и т.п. Однако в фольклоре много данных, свидетельствующих о бытовании у кумыков традиции произношения тостов и застолий с употреблением национальных спиртных напитков: гьаракъы-бал — букв.: водка-мед, боза-буза, чагъыр — вино, чихирь. В древнейшей кумыкской песне о Карткожаке и Максуман говорится о пире нартов (ср. нартское "санопитие"); в другой не менее древней песне о Минкюллю герой поит своих "братьев-овчарок" вином. У кумыкских князей была даже должность аякъчы — виночерпий.

Своеобразными тостами-благопожеланиями, очевидно, были так называемые боза-йырлар. "Песня "боза йыр", — пишет С.Ш. Гаджиева, — исполнялась на свадьбе мужским хором во время свадебного шествия с невестой или после ее прибытия в дом жениха. Исполняя песню, участники хора держали в руках роги — "къартыкъ", наполненные напитком "боза" (буза), отчего и песня называлась "боза йыр". Боза йыр исполнялась не только на свадьбе, но и в обычной обстановке. В прошлом каждая семья сама варила бузу для своих нужд. Узнав, что в каком-нибудь доме имеется свежая буза, мужчины отправлялись туда с пением боза йыр. Хозяин дома, в свою очередь, мог спеть бозу йыр, принимая гостей"13.

Тексты собственно боза-йыров в работах не приводятся, но в числе казак-йыров, песен-назиданий и др. много таких песен, которые, видимо, и являлись в свое время боза-йырами, напр.:

Пусть скажут: "А они ведь мед пьют!" — и уйдут!

14

Песня-тост, где говорится именно об употреблении на пиру бузы:

Если белую бузу, как желтый мед, не пить!...

15

В качестве тостов также часто использовались притчи, басни, паремии и т. д.

Итак, проклятия и благопожелания, хотя и выделялись как отдельные жанры, в целом, видимо, не имели строгих границ с другими жанрами. Они могли быть и пословичными выражениями, и довольно большими стихотворными текстами, и прозаическими миниатюрами; они же являлись неотъемлемой частью свадебного фольклора (обычно благопожелания), естественным компонентом причитаний (как правило, проклятия), календарно-обрядовых песен и знахарских ("шаманских") магических текстов и др.

Несмотря даже на такую специфическую нечеткость, нестабильность жанров проклятий и благопожеланий в целом даже в период их расцвета, в XIX-XX вв. в них происходят качественно новые процессы, обусловливающие их разрушение как жанра и "новое расплавление" среди других жанров. Мы имеем в виду процесс, связанный с постепенным ослаблением и исчезновением веры в действительную силу магического слова, с постепенным переходом "веры" в "неверие". В результате отмеченного явления подтачивались сами корни анализируемых жанров, и они претерпели самые различные изменения. Прежде всего, они стали менее активными в жизни и начали забываться. Но, имея длительную историю развития и обладая достаточно высокими поэтическими достоинствами, традиции этих жанров, их тексты не могли бесследно исчезнуть. Отрицание этих жанров шло диалектически, не все их традиции, тексты, поэтические достижения были отброшены: наиболее ценное было оставлено и развито, но развито в качественно ином виде — в сатирико-юмористическом плане. Как и в казак-йырах, появление пародий на традиционные проклятия, благопожелания уже означает процесс их отрицания. Традиции песенных проклятий и благопожеланий в идейно-содержательном плане трансформируются полностью, происходит крайняя переориентация их функций, целей; в плане же формы, поэтики эти традиции в значительной мере сохраняются и в новом качестве даже развиваются. В итоге и как следствие этих одновременно происходящих процессов и образуются данные сатирико-юмористические произведения. В них уже основными выступают совершенно отличные от традиционных цели и задачи: создание смеха, состязание в поэтическом мастерстве, в технике импровизации и даже в умении фантазировать.

Причем, отмеченные выше процессы привели к тому, что новые произведения создавались как в форме традиционных проклятий и благопожеланий, так и в рамках других жанров.

Для иллюстрации приведем несколько примеров.

Юмористическое проклятие, созданное в традиционной манере, в рамках традиционного жанра:

"Один извозчик посадил па свою арбу путника. Когда извозчик узнал, что путник — утамышец16, попросил его проклясть себя. Извозчик взял кнут и, постегивая им волов, сказал так:

Пока не кончится соль в Турали,

17

Пока не кончится вода в море,

Пока не кончатся дрова в мире,

Пусть не кончится заупокойная молитва в твоем доме!"

18

[

читать в оригинале

]

Фантазия некоторых проклятий была настолько замысловатой, изощренной, что без расшифровки могли и не понять, какой смысл в них сокрыт. Например: "Пусть не отойдет с твоего плеча пятно от побелки". На первый взгляд, проклятие ничтожное и даже не стоящее произношения. Однако в нем страшное содержание: "Пусть у тебя так часто умирают близкие люди, что ты все время вынужден будешь, согласно обычаю, стоя во дворе, принимать соболезнования, будешь так уставать, что будешь прислоняться плечом к побеленным стенам не день, не месяц, а годы...".

Юмористическое проклятие, созданное в форме сарынов-состязаний:

[

читать в оригинале

]

Благопожелание-пародия, сочиненное в духе традиционных алгъышлар молодежью примерно в середине XIX в. (в конце произведения — проклятие):

Очень близки к проклятиям и отчасти благопожеланиям клятвы-антлар. Они тоже основаны на магии слова, на вере в его силу. Однако надо отметить, что как древний жанр он тоже, очевидно, характеризовался синкретичностью, хотя ныне обрядовая "составная" за быта. И все же есть некоторые рудиментарно сохранившиеся элементы, позволяющие примерно реконструировать ритуальные "компоненты" некогда, видимо, очень "серьезного" и по-своему освященного действа. Так, например, у кумыков есть выражение Ант ичип, ув ялап — "Ант выпив, яд лизнув". По-видимому, при даче клятвы в древности выпивали что-то овеществленно символизирующее клятву — ант, а также, надо полагать, лизали что-то, и оно, согласно поверьям, при нарушении клятвы должно было отравить клятвопреступника.

Наиболее древними являются клятвы именами освященных объектов природы (Солнца, Луны, Земли), а также молоком своей матери (Анам берген сют магъа гьарам болсун! — "Пусть молоко, которое давала моя мать, будет мне харам (т.е. недозволенным, незаслуженным и т.п.), позднее — именем Аллаха.

С развитием общества, мировоззрения народа, как и другие в прошлом "серьезные" жанры, клятвы нередко стали использоваться, "обыгрываться" в юмористическом плане.

Так, в песне "Клятва волка барсуку"19 говорится о том, как волк приглашает барсука пойти в горы собирать ясак, тот догадывается, что хищник хочет его съесть, но волк клянется:

Итак, жанры проклятий, благопожеланий и клятв в своем естественном угасании дают подобие своеобразного возврата к исходному синкретическому материалу, к синтезу разножанровых атрибутов.